За советскими властями в Китае, возобновившими свою деятельность после провала сталинской политики двадцатых и тридцатых годов, следует признать множество самых различных и зачастую самых неожиданных действий, за исключением религиозного горения и подвига. Тем не менее именно на этом поприще они проявили себя с отменным старанием и рвением. Дело касалось огромного церковного имущества, созданного в Китае попечением императорской России, а затем, позднее, трудами и жертвенностью белой дальневосточной эмиграции. Советское правительство предъявило свои права на это имущество и повело за него упорную борьбу.
Советское правительство преследовало свои цели. Оно, разумеется, не шло по стопам апостола Павла, строившего христианскую церковь; не собиралось разбирать по камням и кирпичам здания Пекинской миссии и несколько десятков православных соборов, церквей и часовен, построенных в Китае, чтобы воссоздать их на «святых Суздальских землях»; не прибирало это церковное имущество к своим рукам, чтобы удовлетворить духовные нужды своих посольских и консульских служащих.
Борьба за церковное имущество являлась, таким образом, только внешним действием, маневром. Настоящей же ее целью было нанесение удара по всей дальневосточной эмиграции, попытка деморализовать ее, обезволить и целиком принудить к переходу в Советский Союз.
В отвоевывании церковного имущества советские деятели были не одни; они оставались в тени, руководя общими операциями. Впереди же открыто действовали вчерашние эмигранты, миряне и десятка два священников и несколько епископов, также из состава вчерашних эмигрантов.
Архиепископ Виктор, сын священника Евграфа Святина, окончил Казанскую семинарию и Тифлисское военное училище. Участвовал в Первой Великой и Гражданской войне. В 1919 году с остатками армии генерала Бакича прибыл в Китайский Туркестан. В числе нескольких человек прошел пешком через пустыню Гоби и добрался до Ханькоу. В 1921 году был рукоположен в сан священника, а еще через год переведен настоятелем церкви в Тяньцзинь, где сразу же завоевал себе привязанность и любовь за заботу о нуждавшихся эмигрантах. В течение шести лет жил в подвале, деля его с бездомными бедняками. Этот подвал долго назывался «Отель Виктор».
Молодой священник Виктор Святин быстро пошел в гору, благодаря своей энергии и работе в церковных учреждениях. В короткое время он основал убежище для нуждавшихся при церковном доме, открыл школу, преобразованную позже в гимназию, создал библиотеку, госпиталь, начал издавать журнал «Китайский вестник».
В 1932 году, после смерти главы Пекинской миссии архиепископа Иннокентия и перевода в Пекин епископа Симона Шанхайского, священник Виктор Святин был хиротонизирован и назначен митрополитом Анастасием в Карловцах на пост епископа Шанхайского. Через год умер престарелый архиепископ Симон, и Виктор стал главой Пекинской миссии и епископом Китайским. Оставалось только посвятить себя одной деятельности и прибавить свое имя к именам тех, кто сделал миссию знаменитой. Но вышло не так.
В 1937 году, с начала необъявленной войны Японии против Китая, Виктор, к этому времени уже ставший архиепископом, полностью выявил свои прояпонские симпатии. В числе его друзей появились офицеры японских военных миссий и жандармских отделов. В Тяньцзине он стал духовным главой Антикоммунистического комитета Северного Китая, и к числу его друзей прибавились Пастухин, Караев и другие руководители комитета. В Шанхае его личными друзьями были капитан Куроки, наместник русской колонии, и другие офицеры японской жандармской службы.
В своих проповедях и статьях Виктор призывал русских эмигрантов к преданности Японии и единодушной поддержке «нового порядка».
Первую годовщину Антикоммунистического комитета Северного Китая Виктор отметил следующим образом[322]: «При поддержке и под руководством Великого Ниппона основан союз, главной задачей которого является объединение эмигрантских душ под знаменем борьбы против коммунизма… Честь и слава тем, кто сделал возможным для нас, беззащитных эмигрантов, создать такой союз. Нигде в мире, с возможным исключением только Германии, нашим братьям не даны такие права и возможности. Наш долг проявить величайшую благодарность Великому Ниппону и его представителям в Северном Китае… Когда придет час освобождения и падет безбожная власть под могучим ударом антикоммунистического фронта императорского Ниппона, национал-социалистической Германии Гитлера и фашистской Италии Бенито Муссолини, опять засияет слава извечного идеала Святой Руси, Веры, Царя и Отечества…»
Архиепископ Виктор тогда не мог не знать, что в подвале Белого дома, главной квартиры Антикоммунистического комитета, и в тяньцзиньском отделе японской жандармерии содержались русские эмигранты. Одного из них, генерала Г.И. Клерже, он должен быть знать очень хорошо. Должен был знать и полковника семеновских войск В.С. Слуцкого. Не мог он не знать и Л. Гутмана, Левицкого и других садистов, пытавших русских людей в подвале Белого дома в Тяньцзине и в застенках особой японской железнодорожной полиции в Пекине, и об их участии в тупом и бессмысленном убийстве Клерже, Слуцкого и других жертв Антикоммунистического комитета.
Архиепископ Виктор неизменно появлялся на всех торжествах и парадах, устраиваемых в честь японских властей. Он благословлял японских солдат, служил молебны их военачальникам, выступал с восторженными речами и провозглашал громкие тосты за доблесть японской армии в ее операциях в Китае. Его старания в пользу Японии – видимо искренние и не вынужденные никаким давлением – были отмечены японским правительством, наградившим его высоким орденом Восходящего Солнца, а его не менее ревностного помощника, отца М. Рогожина, – орденом меньшей степени.
В 1942 году Виктор сдал в аренду японской компании часть миссионерского имущества в Пекине под фабрику изготовления сухого молока. На следующий год он передал в распоряжение японских военных властей трехэтажное здание Пекинской миссии якобы для устройства в нем завода.
«Завод» был огорожен двойным рядом колючей проволоки, и у входа его были поставлены часовые. На самом деле это стало домом заключения для китайских военнопленных и других арестованных. Жившие вблизи него временами слышали ружейные залпы и отдельные выстрелы. Перед сдачей японскими властями этого здания Виктор освятил его и благословил японцев «на работу».
После капитуляции Японии войска националистического Китая заняли Пекин, а попутно и Пекинскую православную миссию. Архиепископ Виктор был заметной фигурой в Китае, и его добровольное сотрудничество с японскими военными властями во время оккупационного периода не могло не быть отмеченным правительственными и военными кругами гоминьдановского Китая. В связи с этим, вероятно, и было занятие – в сущности, совершенно не нужное – китайскими войсками Пекинской духовной миссии. Их поведение там было настолько грубым и нетерпимым, что архиепископ Виктор обратился к советскому посольству за защитой.
Он встретился с Патрикеевым и другими служащими советского посольства; тогда и начались переговоры с ним о присоединении Пекинской духовной миссии и всех православных церквей в Китае к лону Патриаршей московской церкви и о массовом переходе священнослужителей и прихожан в советское подданство.
В эмигрантских кругах считали, что Виктор только воспользовался предлогом, что в его миссии стояли китайские солдаты, чтобы связаться с советским посольством. Еще до разгрома Японии, в предвидении его, Виктор должен был подвести итог своей не столько церковной, сколько политической деятельности за последние восемь лет – годы наибольшего его влияния на дальневосточную эмиграцию. Он не мог не знать об опасности, которая грозила ему со стороны гоминьдановского Китая за его добровольное, ревностное сотрудничество с японскими оккупационными властями. Не мог он не знать и об отношении советского правительства к эмиграции вообще, а к японским коллаборантам в частности.
Надеяться на покровительство со стороны правительства националистического Китая он не мог. По всей стране шли аресты лиц, сторонников Японии и, следовательно, врагов Китая. Готовились судебные процессы преступников войны, японских генералов, за преступления, совершенные солдатами и офицерами их армий, членов марионеточного правительства Ван Цзинвэя, русских эмигрантов, сделавших рискованную ставку на Японию и проигравших вместе с ней, сотрудников японских разведывательных органов и жандармских служб и работников японских застенков, среди которых были японцы, китайцы, корейцы и русские эмигранты.
Время не ждало, это хорошо знал Виктор. Вины перед советским правительством он не чувствовал. Говорили о новых веяниях на родине, о перерождении советской власти, о национальном возрождении России, о необходимости для всех ее сынов, рассеянных по всему миру, вернуться в материнское лоно. Что можно было бы поставить ему в вину? Его дружеские чувства к Японии? Во-первых, это могло быть только на поверхности, во-вторых, приходилось учитывать реальность обстановки и поступать в соответствии с нею.
Поставить ему в вину духовное возглавление Антикоммунистического комитета Северного Китая? Но это было больше антиэмигрантское, нежели антикоммунистическое учреждение. Никто лучше его, духовного главы этого подсобного органа японской жандармерии, не мог свидетельствовать о том, как много сделало это учреждение в деле перехода эмигрантов в советское подданство еще в то время, когда советские власти не могли и мечтать о начале широкой кампании по переманиванию их на свою сторону.
Решение о переходе на советскую сторону не вызывало особого раздумья у Виктора, человека, признававшего силу, в каком бы непривлекательном виде она ни была. Кроме того, у него не было выхода; со всей беспристрастностью и объективностью нельзя не отметить, что роль Виктора как человека и как священнослужителя при японских оккупационных властях была весьма неблаговидна.
Больше времени ему пришлось отвести раздумью о том, каким образом и с какой наибольшей выгодой для себя и своей безопасности оформить переход на советскую сторону.
Советское правительство в лице пекинского посольства и особых работников по эмигрантским делам, таких как Патрикеев, не столько были заинтересованы в Викторе, сколько в дальневосточной эмиграции, в то время еще внушительной многотысячной массе. Это хорошо понимал Виктор, раздумывая об этом долгими вечерами у себя на Бегуане. Патрикеев торопил его с оформлением бумаг, и торопил довольно бесцеремонно.
В конце октября 1945 года состоялся формальный переход архиепископа Виктора в лоно Патриаршей московской церкви. Оставалось только передать церковное имущество и с ним – эмигрантские души. Но здесь оказались почти непреодолимые трудности.
Никаких осложнений не последовало в передаче советским властями церковного имущества в Пекине и Тяньцзине. В этих городах уже не оставалось влиятельных эмигрантских групп. Большинство перешло на советскую сторону, а те, кто по-прежнему оставался на эмигрантском положении, уже перебрались в Циндао и, главным образом, в Шанхай. В Маньчжурии, с появлением в ней советских войск, вопрос о церковном имуществе отпал сам по себе в связи с почти массовым переходом православного духовенства на советскую сторону.
Таким образом, борьба за церковное имущество – и за эмигрантские души – была сосредоточена в Шанхае и до некоторой степени в Циндао.
В конце мая 1946 года в Шанхай спешно на аэроплане из Пекина прилетел архиепископ Виктор. За два дня до этого на пароходе «Смольный» из Владивостока в Шанхай прибыл один из ближайших сотрудников Лозовского, заместителя министра иностранных дел Молотова, – Ф.П. Халин. Между этими двумя приездами была согласованная связь: начало борьбы за овладение церковным имуществом, созданным русской колонией Шанхая. Первым объектом этой борьбы оказался величественный собор Пресвятой Богородицы Споручницы грешных на Рю Лафайет.
Собор, напоминавший храм Христа Спасителя в Москве, был выстроен по проекту архитектора Я.Л. Лихоносова на средства, полученные от крупных частных жертвователей и сборов среди дальневосточной эмиграции. Это было одно из величественных зданий на Французской концессии, вмещавшее около двух с половиной тысяч молящихся. Он был выстроен на участке земли, пожертвованном Е.Н. Литвиновой, вдовой одного из крупнейших русских чаеторговцев.
После перехода архиепископа Виктора в лоно Московской церкви Шанхай по распоряжению митрополита Анастасия был выделен в отдельную епархию под главенством архиепископа Иоанна Шанхайского (Максимовича). Священником Богородицкого собора был отец Михаил Рогожин, правая рука архиепископа Виктора в период тесного сотрудничества с японскими оккупационными властями. После перехода Виктора на советскую сторону архиепископ Иоанн отстранил отца Рогожина и другого священника, отца Филимонова. Последний был выслан из Харбина в 1934 году японскими властями по подозрению в тайной связи с советскими властями.
В день приезда Виктора в Шанхай у Богородицкого собора собралось две группы, эмигранты и новоявленные советские граждане. Первые, прихожане собора, не собирались без борьбы уступить собор.
После совещания с советскими властями в генеральном консульстве архиепископ Виктор выехал в Нанкин для переговоров с правительством националистического Китая о переводе российского церковного имущества под юрисдикцию Московской церкви. Виктора сопровождал советский вице-консул Н.С. Ананьев и юрисконсульт советского генерального консульства Пенкози-Пентковский. Одновременно в Нанкин выехал настоятель Богородицкого собора, китайский гражданин, отец Илья Вень, как представитель архиепископа Иоанна Шанхайского. В Шанхае прихожане собора подали мэру города петицию об охране Богородицкого собора от возможных насильственных вторжений советских граждан, как произошло до этого, когда, пользуясь приездом Виктора в Шанхай, они взломали замок и самовольно проникли внутрь.
В Нанкине, кроме переговоров с китайскими властями, архиепископ Виктор встретился с советским послом А.А. Петровым. В результате этой встречи было решено использовать все методы борьбы за церковное эмигрантское имущество, какие только имелись в распоряжении советских властей.
В середине июня в советской прессе Шанхая было помещено сообщение архиепископа Виктора о запрете архиепископу Иоанну служить в церквах вследствие его неподчинения главе Православной церкви в Китае и отказа покинуть занимаемый им церковный дом. На его место Виктор назначил харбинского епископа Ювеналия. В той же газете появилось извещение отца М. Рогожина о созыве общего собрания прихожан для быстрого разрешения вопроса о присоединении к Патриаршей церкви.
Оповещение Виктора, сделанное им сразу же по возвращении из Нанкина, имело в виду создать впечатление, что оно было согласовано с китайским правительством и их решением признать Патриаршую церковь единой главой всех православных церквей в Китае. В обращении к Иоанну Виктор называл его епископом, не признавая, что Заграничная церковь возвела его в сан архиепископа и поставила во главе особо выделенной Шанхайской епархии. Виктор также отказался признать, что его самого Заграничная церковь возвела в сан митрополита – вынужденная и запоздалая мера, которой она надеялась удержать при себе честолюбивого человека и отвлечь его от советской стороны.
Одновременно с оповещением Виктора появилось извещение мэра Шанхая, в котором подтверждались законные права главы Шанхайской епархии на церковное имущество. По распоряжению мэра около собора были поставлены китайские полисмены для охраны его от дальнейших поползновений со стороны советских властей через архиепископа Виктора.
Советские власти были задеты выступлением мэра Шанхая, но ничего не могли поделать. Предполагаемое собрание советских прихожан собора, о чем объявил отец Рогожин, было отложено на неопределенное время. Местная советская печать была вынуждена поместить сообщение об этом и этим признать провал первого выступления советской стороны.
Советская печать не ограничилась этим. Газеты «Новая жизнь» и «Новости дня» подняли яростную кампанию по очернению сторонников Иоанна, обвиняя их в приверженности фашизму и нацизму и в коллаборации с японскими военными властями. В этой кампании особенно старались перебежчики, еще вчерашние сотрудники «Дальневосточного», а затем «Русского времени» Куроки и других ультраправых, фашистских и прояпонских газет. Им нужно было обелить себя перед новыми хозяевами, и они поэтому старались вовсю. Они выделили священника Матвея Медведева, назначенного настоятелем Николаевской церкви вместо отстраненного А. Филимонова, объектом для особо яростных нападок. За несколько лет до этого отец М. Медведев бежал из советского концентрационного лагеря и теперь, в разгар борьбы за церковное имущество, явился одним из самых рьяных обличителей советской власти.
Широкие эмигрантские круги, сторонники архиепископа Иоанна Шанхайского, не оставались пассивными в этой борьбе. Во время служб во всех церквах русской колонии распространялись листовки с еще недавними проповедями и речами архиепископа Виктора и его правой руки отца Рогожина, в которых они воспевали славу японскому оружию, преклоняясь перед японскими военными властями и возносили до небес деятельность Антикоммунистического комитета и его «священной борьбы» против коммунизма и Третьего интернационала.
Советские власти должны были признать неудачу и перейти к другому способу захвата церковного имущества. В августе того же года вице-консул Н.С. Ананьев посетил архиепископа Иоанна Шанхайского в попытке убедить его перейти в лоно Патриаршей церкви. Ананьев впервые встретился с архиепископом Иоанном за шесть месяцев до этого, когда он пригласил его, архиепископа Виктора и ряд церковных и общественных деятелей посмотреть советский фильм «Святейший Синод и избрание патриарха Алексия». Хотя делами церкви в созданном советским правительством Совете Русской православной церкви в Шанхае ведал секретарь советского генерального консульства Борисов, Ананьев решил сам начать переговоры с архиепископом Иоанном. На прямое предложение Ананьева перейти в лоно Московской церкви архиепископ Иоанн ответил, что он находится под юрисдикцией Заграничной церкви, возглавляемой митрополитом Анастасием. Ананьев на это возразил, что СССР не признает Заграничную церковь, и что между Китаем и СССР существует соглашение относительно православного церковного имущества, и что китайское правительство в связи с этим готовит распоряжение, которое он, Ананьев, получит лично по прибытии в Нанкин, после чего заберет Богородицкий собор и епископский дом.
Архиепископ Иоанн ответил, что Русская православная миссия существует в Китае свыше двухсот лет и что в 1924 году Верховный китайский суд признал за ней право на церковное имущество, созданное императорской Россией и затем увеличенное дальневосточной белой эмиграцией.
Архиепископ Иоанн напомнил Ананьеву, что еще в то время, когда в Пекине находился посол Карахан, советское правительство безуспешно пыталось отторгнуть церковное имущество. Ответы архиепископа Иоанна не могли не вывести из себя Ананьева. Насколько вначале он старался быть любезным и приятным, настолько с развитием разговора он становился нетерпеливым и нетерпимым, зайдя так далеко, что потребовал ответа, почему были отстранены от службы священники Рогожин и Филимонов без его, Ананьева, ведома, так как все перемены в церковном составе должны решаться советским посольством и Пекинской миссией.
Архиепископ Иоанн ответил, что Китай не Советский Союз, что советская власть не имеет никакого отношения к церковным делам и что все изменения в составе и назначения делаются им, архиепископом Иоанном, как главой Шанхайской епархии.
Борьба за церковное эмигрантское имущество не могла не привлечь внимание широкого общественного внимания. Иностранная печать Шанхая не без иронии отметила неожиданное пробуждение религиозного рвения у советских властей. Китайские власти возобновили интерес к архиепископу Виктору и, пока шла борьба советского генерального консульства за шанхайское церковное имущество, успели накопить обширный материал в добавление к тому, что у них уже был собран заранее.
В октябре 1946 года шанхайская полиция по распоряжению главного прокурора арестовала Виктора и препроводила в Бридж-Хауз, зловещая память о котором сохранилась еще со времени японской оккупации. Обвинительный акт оказался весьма пространным: коллаборация с японскими властями с самого начала японской оккупации Китая; коллаборация с марионеточным правительством Ван Цзинвэя; духовное возглавление Антикоммунистического комитета Северного Китая и тесное сотрудничество с главой его Пастухиным, жандармским капитаном Таки и другими лицами, служащими тяньцзиньской и пекинской военными японскими миссиями и жандармскими отделами; усиленная деятельность по внедрению путем проповедей, докладов, лекций, речей, воззваний в толщу дальневосточной эмиграции «нового порядка»; сдача в аренду православного миссионерского имущества японским военным властям для устройства в нем концентрационного лагеря для китайских военнопленных и других лиц и т. д.
Весть об аресте Виктора произвела на Шанхай впечатление неожиданно разорвавшейся бомбы. Новоиспеченные советские граждане не могли представить, как китайские власти решились арестовать главного представителя Московской церкви, за которым – с определенным расчетом – стояло советское правительство. Весть эта встревожила те слои вчерашних эмигрантов, которые наподобие Виктора принятием советского подданства и ревностной работой для новых хозяев старались затушевать свои прежние политические увлечения. Если китайские власти отважились арестовать архиепископа Виктора и уготовить ему обвинительный акт в тридцать с лишним страниц, то, следовательно, от них можно ожидать всего. Советское генеральное консульство совсем не является уж таким надежным и верным защитником!
Советская сторона распространяла слухи, что Виктор будет освобожден немедленно, как только советский посол Петров выберет время и лично снесется с китайским правительством. Говорили, что Москва на арест Виктора ответила арестом китайского посла. Шанхайская советская печать настойчиво требовала освобождения Виктора и ареста видных деятелей эмиграции за коллаборацию с японскими властями. Она обвиняла широкие круги российской эмиграции в умышленном создании обстановки, которая побудила китайское правительство арестовать Виктора.
В своих абсурдных обвинениях советская печать дошла до утверждения, что некоторые лица, особенно враждебно настроенные к Виктору, проникли в его комнату и там запрятали опорочивавший его материал. В подобном действии не было никакой необходимости. Для лишнего ознакомления с его еще недавней деятельностью нужно было только перелистать некоторые эмигрантские издания, такие как «Луч Азии», «Возрождение Азии», «Дальневосточное время», и сделать из них выборки.
Для дальневосточной эмиграции, не поддавшейся на советские уговоры и уговоры лиц, подобных Виктору, да и для китайских властей, недавние увлечения главы Пекинской духовной миссии были достаточно памятны, чтобы прибегать к каким-либо уловкам.
В своем обращении к консулу Халину с просьбой о быстром освобождении архиепископа Виктора группа новоявленных советских граждан руководствовалась больше личными соображениями, нежели симпатиями к своему духовному пастырю. Халин принял их обращение, сделав при этом евангельское замечание, что Виктор-де принял мучение за христианскую веру, будучи загубленным врагами, противившимися его желанию передать церковное имущество Патриаршей церкви.
Через неделю после ареста архиепископ Виктор был освобожден и передан на поруки вице-консула Ананьева и советского Комитета Русской православной церкви. При выходе из тюрьмы он сделал патетическое заявление: «Если бы за мной не было советского правительства, меня не выпустили бы на свободу». Советская печать отметила освобождение Виктора таким выспренним славословием, словно это касалось освобождения из темниц христиан-мучеников первого века. Михаил Рогожин, приветствуя Виктора с амвона Николаевской церкви, не преминул приумножить свой политический капитал: «Принимая вас, ваше высокопреосвященство, выпущенного из темницы благодаря заступничеству представителя нашего советского правительства Николая Степановича Ананьева, не забудем его слова: скажите всем русским людям, чтобы они берегли и слушались архиепископа Виктора как своего духовного главу и слились с ним вместе во славу Православной церкви и Родины»[323].
Ближайшими сотрудниками Виктора были священник Михаил Рогожин, доктор Е.А. Насонов, В.В. Кларин-Турин, бывший помощник редактора газеты «Слово» и секретарь шанхайского отдела младороссов, ставший сотрудником газеты «Новости дня»; ее редактор-издатель В.А. Чиликин и некто И.Е. Крупенин, расстриженный монах, ставший сектантом, затем вновь перешедший в православие.
Как и Виктор, Михаил Рогожин после окончания семинарии попал на военную службу, участвовал офицером в Великой и Гражданской войнах. В Харбин прибыл с волной беженцев и там вскоре принял сан священника. Был настоятелем церквей сперва в Затоне[324], затем в Модягоу[325], одновременно преподавал Закон Божий в одной из средних школ Харбина. В 1937 году переехал в Шанхай на место настоятеля Свято-Николаевской церкви, пока не был переведен в Тяньцзинь.
Ход церковно-общественной и политической деятельности Рогожина близко походил на деятельность Виктора. Как и последний, Рогожин оказался отличным церковным и общественным деятелем. Он быстро завоевал себе привязанность и любовь своих прихожан заботами об улучшении церковной жизни и быта эмигрантов. Здесь также широко развернулась его политическая деятельность и тесное сотрудничество с архиепископом Виктором.
В Тяньцзине Рогожин стал главой культурно-просветительного отдела Антикоммунистического комитета Северного Китая и одним из рьяных проводников японского «нового порядка». Он сотрудничал в печати фашистского союза и прояпонских изданиях, восхвалял японское оружие, этот, по его словам, «священный меч борьбы против коммунизма».
М. Рогожину, как и архиепископу Виктору, приписывают помощь в вербовке русских эмигрантов в японские отряды железнодорожной охраны.
В 1941 году Рогожин вернулся в Шанхай, где стал настоятелем собора Святого Гавриила на Рю Пол Анри. Продолжая свою политическую деятельность, он оказался тесно связан с Российским эмигрантским комитетом, уже подпавшим целиком под контроль японских оккупационных властей в лице Куроки. В этот период его известность как ревностного защитника Японии и яростного врага коммунизма дошла до апогея. Как ни странно, этому немало способствовал его исключительный проповеднический дар.
Затем наступил резкий поворот. В мае 1946 года Михаил Рогожин признал Московского патриарха Алексея. Это совпало с приездом в Шанхай его наставника архиепископа Виктора. Оставаясь священником при соборе и пользуясь большим влиянием среди прихожан, Рогожин способствовал переходу многих из них в советское гражданство. У него появились новые друзья и связи в генеральном консульстве и других советских учреждениях, которые умело использовали его таланты и влияние. Среди последних находились вице-консул Н.С. Ананьев и Е.А. Насонов.
Насонов, как архиепископ Виктор и отец Рогожин, попал на Дальний Восток как политический эмигрант, офицер белоповстанческих войск. В Харбине он начал службу в железнодорожной полиции КВЖД, затем поступил в школу зубных техников, по окончании которой стал именовать себя доктором.
В 1924 году Насонов к своей технической профессии присовокупил профессию секретного агента при японской разведке. В его кабинете, вместе с материалами по зубоврачебной технике, появились химические средства для проверки чернил, приспособления для невидимого снятия с писем сургучных печатей и прочая техника для перлюстрации писем. В дополнение к этой кабинетной работе Насонов занялся сбором информации среди советских служащих на КВЖД, для чего привлек некого Задорожного. Последний поставлял отличную информацию, документы и т. д., которые фактически шли от Козловского, резидента НКВД в Харбине. Через Задорожного же Козловский узнал о деятельности нансеновского «зубоврачебного» кабинета и под угрозой раскрытия его поставил вопрос о работе для советской стороны.
Так шло до 1929 года, когда японская разведка установила связь Насонова с советскими агентами. Японские власти еще не были в силе в Маньчжурии, и Насонов пока еще находился на свободе. Когда Маньчжурия перешла в японские руки, Насонов был арестован и заключен в тюрьму. После нескольких месяцев заключения он был освобожден и выслан за пределы Маньчжурии.
Насонов перебрался в Шанхай, открыл там кабинет зубоврачебной техники и попытался вновь связаться с японскими разведывательными органами, но о его харбинском провале было хорошо известно. Огорченный неудачей, Насонов принял деятельное участие в церковной работе при соборе на Рю Пол Анри.
После капитуляции Японии Насонов, перейдя в советское подданство, вошел в состав Совета Православной церкви в Китае, главной двигательной силой которого были Ананьев и Борисов из советского генерального консульства. В борьбе за обладание церковным эмигрантским имуществом Насонов – в недавнем прошлом мелкий японский агент – явился одним из наиболее деятельных помощников архиепископа Виктора.
Арест архиепископа Виктора и твердая позиция китайского правительства в ограждении церковного имущества в Китае от захвата заставили советские власти изменить тактику. На совещании консульских церковных поборников и Совета Православной церкви было решено временно прекратить нападки на архиепископа и его сторонников и отойти от открытой защиты архиепископа, суд над которым ожидался со дня на день.
В конце ноября 1946 года прокурор китайского суда известил Виктора о назначении дня судебного процесса по его делу о коллаборации с японскими оккупационными властями. Не теряя времени, Виктор посетил Халина. За два дня до начала судебного разбирательства советские врачи нашли, что у Виктора случился сердечный припадок, и его немедленно отправили в госпиталь.
На этот счет имеется две версии. По первой, у Виктора не было никакого припадка, но Халин решил, что для избежания – хотя бы временно – суда Виктор должен был лечь в госпиталь. По второй версии, Халин довел перепуганного пастыря на самом деле до сердечного припадка. Человек грубый, нетерпимый, Халин недолюбливал духовных лиц, особенно такого типа, как Виктор. Он не мог ему простить неудачи с переводом церковного имущества и дальневосточной эмиграции в лоно Московской церкви и советское подданство. Архиепископ Виктор должен был принять двойной удар: китайский суд собирался судить его за поведение во время японской оккупации, Халин судил его за тихие успехи в делах дальневосточной эмиграции.
Накануне судебного процесса Виктора в госпитале посетил помощник прокурора. Китайские власти подозревали, что Виктор готовился спешно отбыть на пароходе «Смольный», стоявшем под парами на Вангпу. При Викторе находился советский врач, не столько для лечения его, сколько на тот случай, если советские власти решат симулировать его болезнь дальше и довести до разрыва сердца. Появление архиепископа Виктора, главы новоявленной Московской церкви в Китае, на китайском суде по делу о коллаборации с японскими военными властями явилось бы большим уроном для престижа советского правительства и его политики в Китае. Смерть же архиепископа Виктора накануне суда была бы принята как смерть мученика за «веру и отечество», жертвы «китайского произвола и террора».
Шанхайская прокуратура потребовала от старшего врача письменной гарантии, что Виктор не покинет госпиталя.
Пока Виктор продолжал отлеживаться в госпитале, в Нанкине советское посольство начало давить на китайское правительство. У последнего были свои проблемы значительно большей важности, чем личность Виктора и его прошлые политические грехи. В то время, через год с небольшим после окончания Тихоокеанской войны, еще не выкристаллизировалась трагическая судьба Китая и еще были основания верить, что сбудутся благие пожелания участников Ялтинского совещания, включая коварного Сталина, в отношении их азиатского союзника.
Когда стало известно, что правительство националистического Китая под давлением веских политических причин готово отложить суд над главой Московской церкви в Китае на неопределенное время, а то и совершенно замять его, от сердечного припадка Виктора не осталось и следа.
Освобождение Виктора было отмечено пышным банкетом, на котором присутствовали генерал Н.В. Рощин, военный атташе, в недалеком будущем занявший пост посла в Нанкине; ответственные сотрудники генерального консульства во главе с Халиным, знатные советские граждане, включая большое количество новоиспеченных компатриотов. Гремели речи, провозглашались тосты за Сталина, Молотова, Рощина, Халина, архиепископа Виктора. В своем слове Рощин сказал, что Виктор стал жертвой эмигрантских интриг, врагов Советского Союза и Русской православной церкви. В ответном слове Виктор сказал, что его «освобождение из темницы стало возможным только благодаря доброму заступничеству советского правительства и его представителей в Китае, всегда защищавших верных советских граждан».
После освобождения Виктора из тюрьмы советская кампания за отторжение церковного имущества на время потеряла свою остроту и напористость. Все же систематический нажим на эмигрантов и продолжавшееся увеличение советской колонии Шанхая за счет эмиграции привели к тому, что некоторые отдельные церкви перешли под юрисдикцию Московского патриархата. Таким оказался и Свято-Николаевский собор. В переходе его на советскую сторону решающую роль сыграл новый советский посол генерал Рощин.
В Шанхайском консульстве произошли за это время перемены. Церковные дела перешли в ведение вице-консула П.А. Сергеева, сочетавшего их одновременно со службой резидента МВД. Внешним ядром борьбы за обладание церковным эмигрантским имуществом по-прежнему оставался Совет Православной церкви.
В отношении архиепископа Иоанна Шанхайского был принят новый прием, подсказанный Сергеевым: устно и через советскую печать усиленно говорилось о его особо дружеских чувствах к католической церкви, особенно в отношении архиепископа Юн Пына в Нанкине, в котором «он не только ищет защиту, но и готов передать ему православное имущество, чтобы только не допустить перехода его в лоно Патриаршей церкви».
В начале осени 1948 года центр борьбы временно передвинулся из Шанхая в Циндао. Советские власти оказались озабочены поездкой туда архиепископа Иоанна Шанхайского. Вопрос шел относительно единственной там православной церкви, обслуживавшей небольшую русскую колонию.
Церковь в Циндао была построена в 1927 году на земле, пожертвованной китайским правительством, и на средства, собранные среди дальневосточной эмиграции. Накануне японо-китайской войны она была зарегистрирована как собственность Русского христианского православного общества.
На второй год после оккупации японскими войсками значительной части Китая в Циндао прибыл архиепископ Виктор с майором Таки, главой русского отдела японской военной миссии в Северном Китае. В присутствии майора Виктор объявил Русское православное общество несуществующим, а церковь включил в общее имущество Пекинской духовной миссии. Вместо распущенного общества Виктор организовал Свято-Софийское православное братство. Майор Таки был заинтересован только в политических делах, и его мало трогало, что сделает Виктор в отношении церкви, поскольку переход ее под прямой контроль Пекина ознаменовал и установление японского контроля над ее прихожанами.
После капитуляции Японии и перехода Виктора на службу к новым хозяевам (прежние методы установления контроля над эмигрантской церковью и ее прихожанами от этого нисколько не изменились) старые прихожане церкви решили остаться в стороне от форсированного перевода церковного эмигрантского имущества под главенство Патриаршей церкви.
В связи с этим в Циндао и прибыл глава отдела Зарубежной церкви в Китае архиепископ Иоанн. Он распустил Свято-Софийское братство и предложил первоначальному обществу взять церковь в свои руки и, признав юрисдикцию Заграничной церкви, предотвратить ее переход в руки Виктора. На выборах было утверждено восстановленное общество, которое немедленно возбудило ходатайство перед китайским правительством о формальной передаче ему церкви. В ходатайстве было указано, на чьей земле и на чьи средства была построена церковь и что поэтому она не имела никакого отношения ни к Виктору японского, ни к Виктору советского периода.
Новоиспеченные советские граждане русской колонии Циндао по распоряжению советских властей из Нанкина и Шанхая старались сделать все, чтобы помешать восстановленному обществу сохранить свое церковное имущество. Они пытались держать церковь под замком и не допускать в ней ведение служб. Обществу пришлось обратиться к китайским властям, и у церкви была поставлена китайская полиция, чтобы держать ее открытой в часы богослужений.
Вопрос о церковном имуществе продолжал тревожить дальневосточную эмиграцию. На стороне советских властей находились сила, влияние, средства. Китайские власти продолжали оказывать некоторую защиту дальневосточной эмиграции и признавать за нею права на церковное имущество, но политическая игра оставалась политической игрой, и никто не был уверен в том, что в отчаянной борьбе за существование националистического Китая его вожди не пойдут на компромисс с советским правительством, движущей силой китайских коммунистов.
У эмиграции не было средств борьбы, было только страстное тяготение к тому, что она создала. У нее не было человека, типа советского посла Рощина, который мог бы давить на Нанкин простым намеком, что советское правительство еще может удержать китайских коммунистов, что не все еще потеряно, даже если Китай окажется прототипом будущих расколотых государств, как Корея и Вьетнам.
Время стремительно приближалось к фатальной черте, за которой не оставалось ничего, кроме спасения остатков некогда огромной эмигрантской массы. События надвигались, и осенью 1948 года уже полностью определился их грозный характер.
Дальнейшая судьба Виктора неизвестна. Некоторое время он еще был в Китае, пока завершалась трагедия дальневосточной эмиграции. Затем сведения о нем прекратились. Так было и с другим высоким священнослужителем, архиепископом Нестором Харбинским, которого чтили в Маньчжурии за его просветительную деятельность и заботы о нуждающихся, пока к концу Тихоокеанской войны от него не стали отходить его приверженцы. Его отношение к японским военным властям хотя и не походило на отношение Виктора, но во время войны, подчиняясь настоянию их, он заговорил о необходимости поклонения богине Аматэрасу в благодарность японцам за их отношение к эмигрантам.
Позже эту мысль приписывали некому Л. Черных, бывшему заведующему школьным отделом Бюро по делам российских эмигрантов и начальнику Харбинского учебного округа, который подал ее японским военным властям, заверив их, что архиепископ Нестор поддержит их. Говорили также о том, что Черных был связан с чинами советского консульства и сделал это по их предложению, которое имело целью внести раскол в среду эмиграции и настроить ее против Японии.
Неизвестно, был ли Нестор связан с советскими властями – как об этом говорили позже – или нет, но во время семидневной войны в Маньчжурии он уже был на их стороне.
Во время занятия советскими войсками Харбина Нестор на соборной площади служил благодарственный молебен, провозглашал «многая лета» Советской армии, ее полководцам и «поборнику православия Иосифу Виссарионовичу». Советские власти вначале щедро отплатили ему, обласкали его, подарили автомобиль. В 1948 году они предоставили для него специальный вагон для торжественного следования в Москву на Церковный съезд. В день предполагаемого отъезда китайский ревком неожиданно арестовал его. Сделано это было с ведома и согласия советских властей, так как Нестор был посажен на пароход на Сунгари и доставлен в Хабаровск. Специальный вагон явился бутафорией, но китайские власти ничего не могли сделать без шума и, таким образом, инсценировка с поездкой на Церковный съезд провалилась.
В Хабаровске следы Нестора затерялись. Были слухи, что он умер, но через семь-восемь лет пришло известие, что, отбыв срок заключения в концлагере, он доживает последние дни в Ижевске на Урале.