Тихоокеанская война закончилась. В Шанхае приближение ее катастрофического финала шло незаметно, поэтому известие о капитуляции Японии ошеломило всех своей неожиданностью.
Война принесла много суровых испытаний иностранной колонии Шанхая, включая тридцать с лишним тысяч российских эмигрантов, успевших к началу ее создать благоприятные для себя экономические условия. Но энергия этого тяжелого двадцатилетия оказалась затраченной напрасно: то, что было достигнуто, стало быстро терять свое значение и ценность под властью японских военных сил.
Для российской дальневосточной эмиграции период японской оккупации оказался наиболее трудным и суровым. Она попала в условия тоталитарного режима, не менее отвратительного, чем условия коммунистического режима, из-за которого она ушла в зарубежье. В годы Тихоокеанской войны вся общественная, культурная, политическая жизнь дальневосточной эмиграции превратились в малозначительную вотчину, в которой самовольничали и самодурствовали майоры, капитаны и лейтенанты японской жандармской службы с небольшим числом помощников сомнительной верности из оппортунистической среды эмиграции.
Годы войны для русского Шанхая оказались годами безработицы, лишений, голода и холода, зависимости и унижения. Все иностранные предприятия, за исключением небольшого числа нацистско-германских фирм, были закрыты, как принадлежащие враждебным Японии силам. Тысячи русских, обслуживавших эти предприятия, оказались без службы и куска хлеба. Попав в зависимое положение от японских оккупационных властей, российская дальневосточная эмиграция, включая русскую колонию Шанхая, попала в условия коллаборации – термин, принимающий в эпоху тоталитарных диктатур крайне неприятный, зловещий характер.
Как бывает обычно в периоды безвременья, на поверхность его всплыли безответственные лица, которые, под покровительством неразборчивых в людях и методах работы японских властей, нашли широкое применение своим сомнительным по качествам силам и дарованиям.
За годы Тихоокеанской войны немало российских эмигрантов познакомилось на личном опыте с внутренней жизнью японских лагерей и тюрем, включая зловещей памяти Бридж-Хауз, тюрьмы при японской жандармерии в Шанхае, одни как заключенные, другие как «свои люди» при следствиях, допросах и истязаниях, соревнуясь успешно в жестокости и садизме с японскими и корейскими жандармскими чинами.
Избавление русской колонии Шанхая от опеки японских оккупационных сил отнюдь не означало освобождение ее от других влияний и давлений. Как только правительство Национального Китая вновь перебралось из далекого Чунцина в жизненные центры страны – Нанкин и Шанхай, оно начало оказывать давление на дальневосточную эмиграцию. Другим оказалось давление со стороны советских властей, посольства, консульств, ТАСС и прочих учреждений, почувствовавших себя хозяевами положения в торричеллиевой пустоте послевоенного Шанхая.
По восстановлении в Шанхае власти гоминьдановского правительства немедленно началась чистка в муниципалитете, полиции, в различных других официальных учреждениях и общественных службах. Увольнению, а нередко и аресту подвергались лица, назначенные туда японскими оккупационными властями, члены и сторонники прояпонского правительства Ван Цзинвэя, иностранцы, включая русских эмигрантов.
Всего за шесть месяцев с небольшим до этого Советский Союз, вступив в последнюю минуту в Тихоокеанскую войну, неожиданно оказался военным союзником Китая. Этот скоропалительный мезальянс создал обстановку, чреватую самыми тяжкими последствиями для национального Китая, не говоря уже о дальневосточной эмиграции. В памяти китайского правительства не вытравились воспоминания о советских замыслах и интригах Бородина – Грузенберга, Иоффе, Карахана, Кисанко – Бубнова, приведших Китай к первой фазе гражданской войны в середине двадцатых годов. Теперь, не без медвежьей услуги западных союзников, у Китая оказался новый военный союзник, с которым – по стечению трагических обстоятельств – ему приходилось считаться.
Никакой перемены в чувствах китайского народа и правительства к правителям Советского Союза не произошло; эти чувства по-прежнему отмечались крайним недоверием и подозрительностью. В отношении же эмигрантской массы прежнее благожелательное настроение китайского правительства резко изменилось к худшему. В его представлении она, в особенности русская колония в Шанхае, была добровольной армией японских наймитов, работавших во вред интересам китайского народа. Это представление было ложно и крайне несправедливо. Большинство русской эмиграции всегда было на стороне гоминьдановского Китая. Оно не входило в его внутреннюю жизнь, не занималось политикой, не чувствовало на себе никакого давления с его стороны и было глубоко признательно ему за гостеприимство и предоставление возможности процветать на его почве.
Немало русских эмигрантов участвовало в борьбе гоминьдановского правительства против Японии. Достаточно вспомнить полковника И.А. Мрачковского, командовавшего одним из бронепоездов маршала Чан Кайши против японских войск во время их ранней авантюры под Шанхаем в 1932 году.
Десятью годами позже, уже во время настоящей войны, у Мрачковского была секретная радиостанция для информации националистического правительства, тогда находившегося в Чунцине, о передвижении и численности японских войск, планах японского командования и т. д. После долгих поисков японской жандармерии (не без участия русских осведомителей, как говорили об этом широко в Шанхае) удалось обнаружить секретное местонахождение радиостанции. Мрачковский застрелился при появлении в его доме японских жандармов.
Спутниками японских оккупационных властей в Китае были отдельные лица тоталитарного мышления, ставившие в разряд высшей добродетели нарукавные знаки, шагистику и прочие атрибуты нацистско-японского «нового порядка». Таких было сравнительно мало в среде дальневосточной российской эмиграции. Они никак не представляли ее и, как правило, были в ней разлагающим и вредным элементом.
В период понятного возбуждения трудно было ожидать от китайского правительства рационального отношения к дальневосточной эмиграции и беспристрастного учета ее положения, все еще продолжавшего пребывать «между наковальней и молотом», вне зависимости от смены тех или иных сил.
Усиление враждебных настроений китайского правительства следует отнести к систематическим и упорным стараниям советских властей вернуть себе то руководящее положение, которое было у них четверть века тому назад. К этому времени число советских граждан Шанхая возросло, не столько за счет прибывших из Советского Союза, сколько за счет новоиспеченных советских патриотов из вчерашних эмигрантов. Советские власти в лице посла и консулов упорно стремились играть решающую роль в Китае. Под руководством их и сотрудников таких учреждений, как ТАСС (усиленного составом журналистов из закрытых эмигрантских и прояпонских газет и журналов), советская колония Шанхая начала оказывать прямое и косвенное влияние на шанхайские власти, в результате чего усилилось давление последних на остатки дальневосточной эмиграции. Последние неизменно выставлялись как враги не только Советского Союза, но и Китая, яростные защитники Японии, мечтавшие о восстановлении ее доминирующего положения в Азии.
Главный удар китайского правительства обрушился на русские организации политического и общественного характера и остатки некогда большой эмигрантской печати. Еще во время войны закончили свое существование либеральная газета «Слово» и несколько литературно-политических журналов. После окончания войны уцелели только две газеты, «официальный орган» русской шанхайской колонии «Русское время» (до этого известный как «Дальневосточное время»), и одна из самых старых газет – «Шанхайская заря», обслуживавшая в течение двадцати с лишним лет широкие слои русского Шанхая. Она была закрыта на том основании, что тесно сотрудничала с японскими оккупационными властями. В ультраправых прояпонских и пронацистских кругах ее считали «органом евреев и масонов», служащим англо-американским интересам. Закрытие последней русской газеты произвело удручающее впечатление на русскую колонию Шанхая: в этом необоснованном акте китайских властей она увидела последствия советского давления.
Союз советских граждан, организация, составленная из лиц, прибывших из Советского Союза, и вчерашних эмигрантов и руководимая надзирателями из советского генерального консульства, приготовил обширный доклад новым китайским властям, в котором в преувеличенных подробностях сообщалось о деятельности отдельных членов русской колонии Шанхая, ее политических и общественных руководителей. К докладу был приложен черный список лиц, в той или иной степени неугодных советским властям. В нем к именам явных преступников войны были приписаны имена эмигрантов, о которых было известно, что они не перейдут на сторону Советов: таких надо было опорочить. По этим же соображениям, имена тех лиц, которые на самом деле должны были украсить черный список, не попали в него.
Через три месяца после окончания войны по распоряжению китайского правительства начались аресты. Одним из первых был арестован А. Бурцев, «японский агент, прославившийся своей работой в Бридж-Хауз и отличавшийся зверским отношением к русским, попавшим в его руки». Затем были арестованы братья Сергей и Борис Тауб, служившие при японском «штабе № 76» на Джесфильд-Роуд.
«Во всех расправах, которые устраивал этот штаб, братья Тауб принимали самое деятельное участие»[318].
В феврале 1946 года китайские власти арестовали инспектора французской полиции Ю.А. Емельянова в связи с арестом Р. Сарли, помощника комиссара и главы ее политического отдела, по обвинению в шпионаже в пользу Японии. Емельянов был вызван якобы для осмотра недвижимого имущества: когда он сел в присланный за ним автомобиль, он был схвачен находившимися в нем чинами китайской полиции. Арест Емельянова, похожий на похищение, взволновал эмигрантские и французские круги Шанхая.
Одновременно с арестом Емельянова был арестован П.П. Унтер-бергер, русский эмигрант, принявший во время войны германское подданство и служивший диктором на нацистской радиостанции. Имя Унтербергера стояло в первых рядах советского черного списка.
Летом того же года муниципальная полиция арестовала известного журналиста и политического деятеля М.М. Спасовского-Гротта, бывшего редактора фашистского журнала «Наш путь».
Года за два до этого Спасовский подвергался яростным нападкам одинаково со стороны нацистских и советских кругов из-за статьи, в которой он заявил, что Германия никогда не победит Россию и русский народ, если будет вести борьбу против них, а не против коммунистической власти. Германские власти в Шанхае обвинили Спасовского в шпионаже в пользу Советского Союза. Японские власти не придали этому значения, но были настроены против Спасовского за его выступления против А.Г. Чибуновского, которого поддерживали майор Канио и капитан Куроки в кампании по овладению эмигрантским имуществом, Русским клубом и Русским банком, созданным на средства эмигрантов. (Тогда еще не было известно, что Чибуновский уже был тайно связан с советскими властями. После окончания Тихоокеанской войны Чибуновский оказался влиятельной фигурой в советских кругах.)
Незадолго до ареста Спасовского советская газета «Новая жизнь» подняла яростную антиэмигрантскую кампанию, выделив объектами исключительно злостных нападений архиепископа Иоанна Шанхайского, священника М. Медведева, Спасовского и других. Травля, поднятая «Новой жизнью», ознаменовала начало советского похода за овладение церковным и другим эмигрантским имуществом, которое по тем же политическим целям незадолго до этого интересовало Канио и Куроки.
Спасовский никогда не был связан с японской, германской или советской службой, его фашистские убеждения носили идейный характер и основывались на искренней вере в то, что при смене правящего режима в России умеренный, рациональный фашизм окажется наиболее приемлемой государственной формой.
Одновременно с арестом Спасовского был арестован некто Окуловский по обвинению в участии в фашистской организации в коллаборации с японскими властями. Сотрудничество Окуловского с последними заключалось в том, что они пытались заставить продать им за бесценок его дом в Тяньцзине. За отказ он был арестован и обвинен в шпионаже в пользу националистического Китая на том основании, что был связан с неким Ваном из министерства иностранных дел Китая, жена которого, русская по рождению, была подругой жены Окуловского. После непродолжительного заключения его освободили и выслали из Тяньцзиня, принудив жену продать им дом. Восемь лет спустя, начав ходатайство о возвращении ему дома, Окуловский получил извещение, что по прошествии такого-то срока его имущество будет передано ему. Затем, совершенно неожиданно для него, последовал его арест, как японского коллаборанта.
Арестовали Спасовского и Окуловского инспектора муниципальной полиции П. Коновалов и В. Куржанский, бывшие эмигранты, ставшие советскими гражданами. Это обстоятельство еще более задело русскую колонию. В добавление ко всему в просоветской газете «Новости дня» появилась заметка, что Спасовского и Окуловского будет судить не районный суд, а китайский военный трибунал как преступников войны.
Сразу же после окончания войны правительство националистического Китая отдало приказ о закрытии ряда эмигрантских организаций на основании их сотрудничества с японскими властями и нацистскими органами Шанхая. Среди организаций, подпавших под этот приказ, оказались Российская фашистская партия, Идеологический центр и Русский эмигрантский комитет.
Фактически мера китайского правительства не означала ничего. За год с лишним до этого японские власти разгромили фашистскую организацию, рассеяв по ветру ее разрозненные и деморализованные группы. В день же, когда китайское правительство издало свой приказ, в Тяньцзине глава РФП К.В. Родзаевский дописывал последние страницы своего покаянного обращения к Сталину и готовился предать себя и остатки партии в руки советских властей.
Его правая рука, руководитель фашистов в Шанхае Г.В. Тараданов, уже ходил по улицам Шанхая с советским паспортом в кармане. Другие фашисты, вчерашние «бескомпромиссные антикоммунисты», терпеливо стояли в очереди у дверей советских консульств с заявками в руках о желании перехода в советское подданство и репатриации в Советский Союз.
Идеологический центр, равнявшийся на нацистско-гестаповский орган в Шанхае, с разгромом гитлеровской Германии потерял то малое значение, которое он имел.
Русский эмигрантский комитет продолжал существовать по инерции; его руководители, отдавая отчет о своем примерном послушании и прислужничестве японским властям, не поднимали своих голосов, дабы не обратить на себя внимание новых властей.
Прежняя деятельность Российского эмигрантского комитета ни для кого не составляла тайны. Среди некоторых эмигрантских кругов существовало убеждение, что РЭК целиком подпал под контроль японских властей, когда председателем его стал генерал Глебов. Еще задолго до этого, когда председателем комитета был К.Э. Мецлер, японские власти, в лице капитана Куроки, создали в районе своего расположения на Вэйсайде самостоятельный комитет во главе с Н.К. Сережниковым.
Этот японский орган просуществовал около года, когда, после убийства председателя РЭК Н.А. Иванова, Куроки перевел его в помещение Российского эмигрантского комитета на Мулмейн-Ро-уд, влив целиком в существовавшую организацию. С этого момента в РЭК не оказалось никого, кто мог бы оказать сопротивление упорному насаждению в эмигрантских недрах «нового порядка». Сережников, слабохарактерный, больной человек, был связан с японской жандармерией задолго до навязанной ему политической деятельности.
Всеми делами шанхайской эмигрантской колонии ведал Куроки с небольшой группой русских помощников. Это было время наибольшего давления японских властей на российскую дальневосточную эмиграцию.
«Время было тяжелое… РЭК придавил гнетом русскую колонию… несмотря на все препятствия и угрозы, вместо нарукавных повязок и шагания во славу японского оружия по улицам Шанхая, как это имело место в Харбине и Тяньцзине, и, как хотели местные руководители РЭК, у дверей советского консульства образовались очереди»[319].
Это положение встревожило японских властей, хотя в нем не было ничего нового. Они должны были знать, что переход многих русских эмигрантов Тяньцзиня в советское подданство еще до окончания войны происходил по возраставшей линии в прямой зависимости от развития политической деятельности Антикоммунистического комитета. В Шанхае японские власти, хотя и поздно, учли это обстоятельство и решили обновить состав правления РЭК в надежде, что под главенством авторитетного лица, признанного всей русской колонией, сократятся очереди эмигрантов у дверей советского консульства.
При объявлении о перевыборах впервые была выставлена кандидатура Г.К. Бологова в председатели РЭК, но, как было и с другими кандидатами, выставленными японскими властями на предыдущих выборах (генералы Кузьмин и Цюманенко), эта кандидатура оказалась неприемлемой. Тогда была выставлена кандидатура Глебова, причем Куроки настоял на кандидатуре Сережникова и Г.К. Бологова на посты первого и второго вице-председателей.
В таком составе РЭК просуществовал до конца Тихоокеанской войны. В последние месяцы своей жизни комитет не проявлял никакой деятельности, да и японские власти, переживавшие агонию своей страны, оставили его в покое. Глебов и Сережников умерли. Пост председателя РЭК автоматически занял Бологов.
В русской колонии Шанхая по-прежнему царило состояние полной растерянности. Ее зависимое существование под властью японских оккупационных сил сделало ее теперь объектом административных мер китайского правительства. Рост советской колонии за счет колонии эмигрантской отодвигал последнюю на задний план. Общественные и политические руководители ее предпочитали оставаться в тени. Советские власти, ее казенная и «попутническая» печать требовали от китайского правительства ареста ряда видных эмигрантских деятелей.
Дальневосточная эмиграция оказалась на перепутье. Советские власти усиленно действовали в ее толще, отрывая от нее тысячи и тысячи новых советских граждан. За первые дни советской оккупации Харбина свыше тысячи эмигрантов перешло в советское гражданство. Тысяча с лишним перешла в Тяньцзине. Три тысячи на станции и в городе Маньчжурия. Тысячи других эмигрантов и старожилов на линии КВЖД выбрали советские паспорта. В Шанхае, где не было советской оккупации и где еще сильно было влияние свободного мира, десять с лишним тысяч дальневосточных эмигрантов подали заявление о переходе в советское подданство.
Эмигрантские центры, недавно еще большие и по-своему влиятельные в Харбине и Тяньцзине, перестали существовать. Только один русский Шанхай продолжал сохранять видимость самостоятельной, организованной жизни.
Некоторые слои русского Шанхая открыто обвиняли общественных и политических деятелей в нерешительности и пассивности, в предоставлении неустойчивых эмигрантских масс самим себе, в подведении их под прямые удары советских властей, в результате чего увеличивалось число новых советских граждан. Усиленным нападкам – одинаково обоснованным и необоснованным – подвергся Г.К. Бологов. Хотя Русского эмигрантского комитета, как руководящего органа эмигрантских организаций, фактически не существовало, Бологова продолжали считать его председателем и, следовательно, главой русского Шанхая. Бологов, кроме того, был председателем Казачьего союза, наиболее сплоченной и большой организации.
В деятельной части русского Шанхая появилось настойчивое стремление воссоздать общественно-политическую жизнь и вновь образовать авторитетную организацию, которая взяла бы на себя представительство колонии и защиту ее интересов.
Запрос китайских властей по этому поводу неожиданно дал положительные результаты. Если дальневосточная эмиграция нашла себя на перепутье, то не в лучшем положении оказался и гоминьдановский Китай. Он надеялся, что после завершения войны вновь возьмется за прерванное ею мирное строительство и переустройство национальной жизни страны. Поражение Японии не приблизило начала этого долгожданного времени. Теперь он начинал сознавать со всевозраставшей ясностью, что с исчезновением одной угрозы появилась другая, угроза не менее страшная и фатальная, на этот раз со стороны Советского Союза и китайских коммунистов.
Вполне возможно, что эти соображения привели китайские власти Шанхая к решению допустить создание эмигрантской организации типа Русского эмигрантского комитета, который они закрыли за несколько месяцев до этого.
Весной 1946 года было создано собрание учредителей для обсуждения вопроса о реорганизации призрачного Российского эмигрантского комитета в Российскую эмигрантскую ассоциацию.
Реорганизационная работа проходила в затруднительных условиях. Отсутствие своей печати не давало возможности широко оповещать русскую колонию о деятельности Организационного комитета. Советская печать представляла деятельность этого комитета в извращенном виде, стараясь сбить с толку эмигрантов и отвлечь их от участия в регистрации в новой организации.
Советские власти верно учитывали отрицательное отношение эмигрантских масс к реорганизации и перерегистрации, которые еще в недавнем прошлом неизменно связывались с новыми неприятностями и осложнениями. В газетах «Новая жизнь» и «Новости дня» появились лживые статьи о том, что эмигранты не идут в новое общество, что объявленная регистрация дала плачевные результаты и так далее. В действительности в первый месяц деятельности ассоциации в ней зарегистрировались свыше четырех тысяч эмигрантов.
В конце марта Организационный комитет оповестил через иностранную печать Шанхая, что в согласии с законом Китайской республики об общественных организациях Российский эмигрантский комитет, «руководящий и центральный орган российской эмигрантской колонии Шанхая», в порядке перерегистрации переименовывается с разрешения Бюро социальных дел Шанхайского муниципалитета в Российскую эмигрантскую ассоциацию.
В конце мая было назначено общее собрание членов Российской эмигрантской ассоциации, на которое были приглашены лица, зарегистрированные комитетом. В извещении было подчеркнуто, что на собрание будут допущены только те, кто зарегистрировался и у кого имеются при себе удостоверения личности, чтобы оградить собрание от проникновения на него нежелательных лиц просоветского уклона и явных советских агентов.
На общее собрание Российской эмигрантской ассоциации явилось свыше двух тысяч человек, половина всех зарегистрировавшихся в ней. Собрание открыл Г.К. Бологов. В своем обращении к собравшимся, среди которых присутствовали представители Бюро социальных дел Шанхайского муниципалитета и других правительственных органов, Бологов подчеркнул лояльность ассоциации правительству националистического Китая и выразил от лица русского Шанхая глубокую признательность и наилучшие пожелания китайскому народу.
Отмечая отсутствие политической работы в ассоциации, Бологов повторил заявление, сделанное еще в печатном обращении к русской колонии: «Наше единственное желание быть объединенными, устроить и наладить нашу общественную жизнь так, чтобы не быть никому в тягость… и по-прежнему неустанно трудиться над созданием культурных ценностей и развитием материального благоустройства Шанхая, ставшего нам родным городом»[320].
Общее собрание приняло устав новой ассоциации, мало отличавшийся от устава прежнего РЭК, за исключением того, что из последнего были изъяты параграфы, вписанные в него в период японской оккупации Шанхая. В руководители ассоциации были избраны: Г.К. Бологов на пост председателя; В.В. Федуленко – вице-председателя; членами правления: В.В. Диго, А.С. Пономарев, Б.И. Попов, Н.Н. Еманов и другие.
После выборов в РЭА в русской колонии возникли споры относительно их законности. Многие считали, что список должностных лиц был приготовлен заранее и согласован с правлением Казачьего союза, члены которого провели кандидатуру своего председателя Г.К. Бологова и лиц, выбранных им. Последующие перевыборы также неизменно вызывали подобные замечания и споры.
К весне 1948 года политическое положение в Китае резко изменилось к худшему. Гражданская война приняла угрожающие размеры. Бои правительственных войск с китайскими коммунистами шли в тяжелых условиях для первых. Гоминьдановский Китай цепенел в фатальной апатии. До предсмертной агонии было еще сравнительно далеко, но воля к самозащите и отстаиванию национальных интересов была парализована. В стане националистических войск участились случаи массового перехода на сторону коммунистов. Феодальные военные губернаторы-самодуры в решительные моменты борьбы объявляли о своем нейтралитете и обрекали верные войска на неудачи и поражения. В конце сороковых годов Китаю суждено было пройти через такую же фатальнотрагическую фазу, через которую треть века тому назад прошли Россия и Сибирь.
В русском Шанхае, в неглубоких его недрах, жизнь шла своим чередом. Заведующий общественной столовой ссорился с представителями ИРО (Международная организация помощи), которая снабжала его продуктами, настаивая на самостоятельном учете этих продуктов. В эту ссору втянулись представители РЭА, включая ее председателя Г.К. Бологова. Гордеев – по-своему рачительный хозяин – воспылал желанием отремонтировать помещение столовой и приюта, который также находился в его ведении, и представил ИРО смету на 1 500 000 000 шанхайских долларов – деньги к тому времени достигли астрономических высот. В ИРО узнали, что Гордеев сам хочет взять подряд на ремонт, и проверили состояние постройки и смету. Оказалось, что помещение приюта было в хорошем состоянии, а ремонт столовой обошелся бы всего в незначительную сумму – в 400 миллионов долларов.
Ряд подобных фактов служил иллюстрацией того, что, несмотря на крайне тревожное положение, за несколько месяцев до фатального краха националистического Китая русская колония пребывала в мелочах жизни, словно над ней еще не нависла угроза, заставившая ее меньше чем через год спешно бросить Шанхай.
В мае 1948 года перед общими выборами в РЭА состоялось несколько предварительных совещаний – практика, ставшая обычаем в общественной жизни Шанхая. На этих совещаниях небольшие, но влиятельные группы обсуждали пригодность или непригодность тех или иных кандидатов, предрешая этим исход выборов. Если на общем собрании появлялось не утвержденное заранее имя кандидата, его обычно проваливали, даже если он и был приемлем для всей колонии Шанхая.
В некоторых случаях такой своеобразный порядок мог казаться целесообразным, как, например, отстранение кандидатуры некоего Еманова на должность заведующего переселенческим отделом РЭА. Некоторые иностранные консульства считали его «персоной нон грата», а австралийское консульство отобрало у него визу, выданную для выезда в Австралию.
Чаще всего играли роль слухи, как, например, в случае с Купером, кандидатура которого на пост заведующего благотворительным отделом РЭА была отстранена на том основании, что он якобы советовал русским беженцам из Синьцзяня не рассказывать о совершенных там советских зверствах.
На одном из предварительных совещаний перед последними выборами в РЭА было принято предложение избрать главу ее не на один, а на три года. Предложение это мотивировалось желанием дать председателю РЭА более устойчивое положение в его общественно-политической деятельности и возможность лучшей связи с китайскими властями и различными иностранными органами, включая армейское и военно-морское командование Соединенных Штатов Америки, штабы которых находились в Шанхае.
Переизбрание Т.К. Бологова в третий раз на пост главы РЭА было согласовано и утверждено заранее и поэтому прошло гладко. Предложение же о продлении срока вызвало много возражений. Большинство было против, считая, что подобное положение создавало «нового фюрера» в то время, когда гоминьдановский Китай боролся за демократические идеалы. По мнению некоторых, Бологов был не уверен в своем переизбрании в будущем, поэтому сам решил продлить срок своего пребывания главой РЭА с одного на три года.
На собрании представителей эмигрантских организаций из семидесяти четырех представителей сорок было из Казачьего союза, что не вызывало никаких сомнений в проведении кандидатского списка во главе с К.Г. Бологовым.
Несмотря на массовое преобладание одной группы, на собрании заговорили о том, что кандидатский список был утвержден заранее и что выборы поэтому представляли собой фикцию. Представители таких организаций, как Русская торговая палата, Лига русских женщин, Союз «вочманов и бодигардов», Общество бухгалтеров, опротестовали выборы лиц, выставленных Казачьим союзом из своего состава. Возражения последовали и по поводу отдельных кандидатов: один из них поступил в РЭА за несколько недель до выборов, до этого всегда был в стороне от общественной жизни; брат другого играл активную роль в отделении Советского клуба на Вэйсайде; родственник третьего перешел на советскую сторону, а он сам и его дети, французские граждане, никакого отношения к жизни русского Шанхая не имели.
На собрании выяснилось также, что на предварительном совещании форсированным образом была проведена резолюция Казачьего союза, запрещавшая критическое обсуждение деятельности правления РЭА и его главы. Несмотря на шумные протесты и возражения, кандидатский список и все предложения Казачьего союза были проведены подавляющим большинством его представителей. Бологов был переизбран не на годовой, а на трехлетний срок.
Выборы прошли, но китайские власти отказались утвердить их. Бологов собирался посылать своего представителя в Нанкин с жалобой на Янга, главу Бюро социальных дел Шанхая, от которого зависело утверждение.
Попутно с возобновлением деятельности главенствующей организации русского Шанхая оживилась и деятельность других организаций, в том числе и Казачьего союза.
В начале 1944 года, в разгар деятельности японских опекунов, Бологов вновь занял пост председателя Казачьего союза, который он занимал в конце двадцатых и начале тридцатых годов. Во время японской оккупации все выборы и назначения должностных лиц в общественно-политической жизни русского Шанхая утверждались наместником капитаном Куроки.
После окончания войны и по возвращении китайских властей в Шанхай Казачий союз не проявлял особой деятельности, пока китайские власти не дали разрешение организовать Русскую эмигрантскую ассоциацию.
В феврале 1946 года состоялось первое послевоенное собрание Казачьего союза, на котором присутствовало около двухсот человек. Председатель собрания, известный шанхайский адвокат И.Н. Шендриков, в своем слове подчеркнул, что казаки не должны порывать со своими традициями и устоями, основанными на демократических принципах, и не идти на обман советской пропаганды. Вопреки многим заверениям, советское правительство нарушило свои обещания прекратить расправу с эмигрантами, так как только что были получены сведения о том, что генерал Шубин, бывший начальник штаба атамана Семенова, приговорен к двадцати пяти годам заключения за борьбу против большевиков в Гражданскую войну. Угроза советских властей, что китайское правительство репатриирует насильно всех русских эмигрантов, является грубой попыткой принудить их к переходу в советское подданство. В Китае, пояснил Шендриков, действуют международные законы, защищающие политических эмигрантов от преследования и насильственной отправки на родину.
«Казаки радуются победе российского народа в борьбе против Германии, – сказал в своем слове Г.К. Бологов, – но российский народ не добился еще своей собственной свободы, и поэтому казаки не имеют права признавать советское правительство и переходить в советское подданство».
На этом собрании были отменены все параграфы устава Казачьего союза, вписанные в него в период японской оккупации.
На другой день в газете «Новая жизнь» появилось сообщение, что Шендриков и Бологов призывали казаков перейти в советское подданство и вернуться в Россию. «Новая жизнь» отказалась поместить письмо Бологова, опровергающее ее сообщение.
Когда от частного лица было получено известие, что канадское правительство собирается предложить казакам переселиться в Канаду, предприимчивое правление Казачьего союза широко оповестило об этом, добавив, что оно начало хлопотать о внеочередном допуске туда «казаков-хлеборобов». Слухи о казачьем переселении в Канаду наэлектризовали русский Шанхай, уже предвидевший приближение трагических сроков и в силу этого лихорадочно озабоченный поисками новой гостеприимной страны. В короткое время состав Казачьего союза из четырехсот человек увеличился втрое. Затем появились слухи, что организации казаков в Америке предоставляют шанхайским казакам визы и бесплатный переезд. Слухи оказались вздорными, но численность Казачьего союза возросла в несколько раз за счет легковерных людей.
Несмотря на протесты казаков о «разжижении казачьих масс» и «расказачивании» союза, правление его считало себя в выигрыше: при большом численном составе можно было играть главную роль в жизни русского Шанхая и в его руководящем органе – Российской эмигрантской ассоциации.
Внутри Казачьего союза большим влиянием пользовался вице-председатель, атаман Забайкальской станицы В.В. Пономаренко, правая рука Г.К. Бологова. На собраниях Пономаренко беспощадно подавлял любую оппозицию, не стесняясь в методах расправы с нею, вплоть до клеветнических обвинений ее в просоветских симпатиях.
В подобной практике не было ничего особенного и ничего нового: еще не так давно на поверхности русской колонии плавали самовластно оперировавшие «опекуны и гастролеры» из прояпонского стана, и такие лица, как забайкальский коновал Третьяков, охотно брались за исцеление эмиграции от многих политических недугов, таких как «социализм, либерализм и демократизм». Пономаренко продолжал только то, что было испытано раньше и что давало возможность небольшому числу людей вершить судьбы русского Шанхая. Он добивался исключения из Казачьего союза всех, кто отваживался выступать против Бологова и него самого.
Пономаренко был известен не только своей общественно-политической деятельностью. В 1923 году с пятью другими забайкальскими казаками он был арестован китайскими властями за грабеж скота в Монголии. Китайский суд приговорил его к пяти годам заключения. По рассказам самого Пономаренко, он оперировал не в грабительской шайке, а в боевой группе Братства русской правды.
Отсутствие эмигрантской печати ставило в тяжелое положение русскую колонию Шанхая. За исключением английских газет, негде было поместить опровержение, отразить клевету советских газет, вскрыть их лживость, разоблачить деятельность людей из состава советского генерального консульства и ТАСС, стоящих за ними.
Измышления о массовом переходе в советское подданство, о призывах эмигрантских вождей вернуться на родину, увлекательные повествования о необыкновенной жизни в Советском Союзе, распростершем объятия для своих потерянных сынов, сбивали с толку эмигрантов и вносили в их и без того полную смятения жизнь лишнюю сумятицу. Многие эмигранты, особенно из таких организаций, как Казачий союз, Союз «бодигардов» и т. п., не читали английских газет и целиком полагались на «Новую жизнь» и «Новости дня».
Много говорилось о выпуске хотя бы еженедельного бюллетеня мимеографическим способом, в котором помещалась бы верная информация, но даже для такого кустарного издания нужно было добиться разрешения от китайских властей. Последние еще продолжали быть враждебно настроенными в отношении русской эмигрантской печати, огульно сводя ее к уровню курокинского «официоза русской колонии Шанхая».
Дальневосточная эмиграция продолжала чувствовать себя одинокой и растерянной. Она чувствовала враждебность со стороны новоявленных советских граждан, ставших – как обычно бывает с неофитами – не в меру ревностными патриотами. Китайские власти относились к ним если не с явной враждебностью, то с заметным недоверием и подозрением. С такими же чувствами относились к ним американские власти в лице армейского и военно-морского командования, в тот период считавшие японскими коллаборантами всех, кто во время войны жил вне лагеря для военнопленных и интернированных. Недоверчиво относилась к ним организация помощи беженцам и пострадавшим от войны, УНРРА, агентство Организации Объединенных Наций, что можно было объяснить тем, что в ее составе находились люди с советскими симпатиями, которым в каждом эмигранте мерещились фашисты и сотрудники японской жандармерии.
С другой стороны, советский паспорт давал определенные преимущества. Он оказывал защиту и покровительство – если оставить в стороне подоплеку этой защиты и покровительства – и открывал двери различных организаций и служб, включая УНРРА.
Нельзя сказать с какой-либо степенью убедительности, что новоявленные советские граждане чувствовали себя в лучшем положении, чем в прежнем положении эмигранта. Если вначале, в пору эмоционального послевоенного угара, происходили массовые переходы в советское гражданство, то с течением времени, когда наступила возможность здраво разобраться в обстановке, начался массовый, если не стихийный, отлив и переход в первобытное эмигрантское состояние.
Отсутствие эмигрантской печати чувствовалось все острее по мере того, как возрастало количество лживых измышлений советской пропаганды и тяжелей становилось давление советской стороны. Отказ китайских властей разрешить издание эмигрантской печати связывали с происками советского консульства.
Было ли это так на самом деле, трудно судить, но легко допустить готовность русского Шанхая найти подобное объяснение. Не арестовывали ли эмигрантских общественно-политических деятелей советские граждане, инспектора муниципальной полиции? Не стояли ли за церковным вопросом и споров из-за церковного имущества «религиозные подвижники» из советских консульств? Не устраивали ли эмигрантам всевозможные затруднения советские служащие в таких учреждениях, как УНРРА?
Несмотря на все затруднения и препятствия со стороны как китайских, так и советских властей, эмигрантские круги, мечтавшие о создании своей газеты, нашли выход. В правящей партии Гоминьдана оказались друзья и помощники. Ухудшение советско-китайских взаимоотношений отразилось на перемене отношения к эмигрантам. Ходатайство перед властями взял на себя дьякон шанхайского кафедрального собора Елисей Чжао, китайский гражданин. Здесь был верный расчет: если китайские власти, все еще считавшиеся с советским правительством в лице генерального консула в Шанхае, откажут русским эмигрантам, то не откажут китайскому гражданину.
Так и вышло на самом деле. Несмотря на шумные протесты советского консульства, китайские власти выдали разрешение, мотивируя его тем, что китайский гражданин имеет право издавать газету на каком угодно языке.
Новому газетному начинанию было дано соответствующее название: «Китайско-русская газета». Номинальным редактором ее стал Елисей Чжоу, но фактически ею руководила группа, представлявшая различные политические направления, но объединенная одной целью – борьбой с коммунистической пропагандой. В состав этой группы вошли И.Н. Шендриков, А.П. Воробчук-Загорский, М.М. Спасовский-Гротт, М. Лидин и другие.
В короткий срок «Китайско-русская газета» завоевала популярность среди русской колонии, давая ей верную информацию, обслуживая ее интересы и защищая их. Отражая удары советской пропаганды, она вскрывала ее ложь и обман, взывала к новоявленным советским гражданам опомниться и вновь перейти на свободное положение эмигрантов. Особое значение «Китайско-русская газета» приобрела позже, в период массовой эвакуации русского Шанхая.
С момента открытия «Китайско-русской газеты» Российская эмигрантская ассоциация стремилась превратить ее в свой официоз. Газета предложила самое тесное сотрудничество во всех делах, касающихся эмигрантской жизни, но стояла твердо на позиции независимости. Такое положение, видимо, не удовлетворяло руководителей РЭА; начались разговоры о создании другой газеты. Если китайские власти разрешили издание одной эмигрантской газеты, почему они должны отказать Российской эмигрантской ассоциации в создании собственного органа?
В апреле 1947 года на имя председателя РЭА Г.К. Бологова поступила жалоба от заведующего типографией «Китайско-русской газеты», что один из членов Исполнительного комитета ассоциации пытался сманить наборщиков газеты в типографию, которая должна была обслуживать газету РЭА. В жалобе были обстоятельно описаны действия «против „Китайско-русской газеты“, созданной для борьбы с коммунизмом и защиты интересов национального Китая и русской эмиграции».
В согласии с практикой тогдашнего времени копии письменной жалобы председателю РЭА были направлены начальнику Шанхайской полиции, начальнику жандармерии, министерству обороны, в шанхайский отдел Гоминьдана и в министерство иностранных дел.
Дело заключалось не только в наборщиках, которых в русской колонии Шанхая, с его еще недавно процветавшими издательствами и несколькими ежедневными газетами, было немало, а в попытке одновременно с открытием органа РЭА подорвать «Китайско-русскую газету».
Правление РЭА постановило выделить новой газете ежемесячную ссуду в размере 25 000 шанхайских долларов и открыть предварительную подписку с настойчивым обращением к членам ассоциации внести в счет плату за первые три месяца. Правление РЭА, объявляя об открытии своего органа «Русского слова», призывало русскую колонию широко поддержать новую газету и оказать ей всяческую помощь, включая пожертвования. Были выпущены подписные листы на шестимесячную подписку и листы пожертвований.
Газета «Русское слово» просуществовала недолго. На десятом номере, через три месяца после своего довольно беспокойного рождения, она была закрыта китайскими властями.
Неизвестно, почему китайские власти закрыли «Русское слово». Можно допустить, что некоторые лица, связанные с Гоминьданом через его разведывательные органы (некоторые из них перебрались туда из соответствующих японских учреждений), способствовали этому, тем более что они стояли за «Китайско-русской газетой». Если это так, то заявление редактора «Русского слова» Апрелева, сделанное им в интервью с корреспондентом американской газеты «Ивнинг пост», что «газета „Русское слово“ антикоммунистическая, но не антисоветская, и то, что она стоит за Россию, явилось только удобным предлогом для ее закрытия».
Затем вскрылись некоторые материальные недочеты. Заведующий газетой сдал дела газеты ревизионной комиссии РЭА только через два месяца после ее закрытия. Расследование обнаружило ряд неточностей и отсутствие записей в приходной книге на сумму около 60 000 шанхайских долларов, что по курсу того времени составляло около 2000 американских долларов. Из выпущенных подписных листов не все были пришиты к делам, что не позволяло выяснить, сколько всего денег было собрано.
Ожидалось рассмотрение дела на общем собрании РЭА, но такого не последовало. Г.К. Бологов не раз заявлял, что РЭА не имеет никакого отношения к «Русскому слову» и что газета издавалась частным порядком некоторыми ее членами.
Вскоре после закрытия «Русского слова» редакция «Китайско-русской газеты» получила письмо, которое она по своим соображениям решила не публиковать, но которое, однако, получило широкое распространение, переходя из рук в руки в нескольких копиях. В этом письме сообщались сведения относительно газеты РЭА, о которых могло быть известно только в тесном кругу ее руководителей. В эмигрантских кругах Шанхая считали, что эти сведения были даны автору письма (об этом не сообщается, но, по-видимому, анониму) вице-председателем РЭА В.В. Федуленко, одним из сподвижников Бологова, но в этом деле выступавшим против него.
Заявление Бологова о том, что РЭА не имела отношения к газете «Русское слово» и что она была частным изданием, не соответствовало действительности. В выпущенной по этому случаю листовке «Для сведения российских эмигрантов» за его подписью говорилось, что «с чувством глубокой душевной боли приходится принять известие о прекращении выхода „Русского слова“, единственной местной газеты на русском языке, честно и бескорыстно обслуживавшей наши эмигрантские нужды». Считая своим официальным долгом поблагодарить редактора, издателя и сотрудников газеты, Бологов даже впал в тон гражданской скорби: «Они сделали все, что было в их силах. Была короткая, но славная пора. Дышалось так свободно и легко и верилось, что страшное осталось позади»[321].
Послевоенное положение русского Шанхая по-прежнему продолжало оставаться неизменным: увеличение роста советской колонии за счет вчерашних эмигрантов; недоверчивое отношение китайских властей; состояние растерянности и смятения в связи с быстро ухудшавшимся политическим и военным положением гоминьдановского Китая.
Общественные деятели и руководители русского Шанхая всегда были объектами обостренного и не всегда справедливого критицизма. Если в годы японской оккупации не всегда было возможно высказывать свои мысли вслух, то в дооккупационный период подобному недовольству давалась полная воля. Общественно-политических деятелей и руководителей колонии открыто обвиняли в различных политических уклонах, повышенном честолюбии, вождизме, самовластии и т. д.
Одно время объектом таких нападок был генерал Ф.Л. Глебов. Однако после его смерти осенью 1945 года, в новый, еще более острый период эмигрантского существования в Шанхае – а следовательно, и в Китае – вспоминали о нем как о человеке решительном, волевом, могущем удержать эмигрантские массы от необдуманного перехода в советское подданство.
Г.К. Бологов, как председатель Российской эмигрантской ассоциации и глава по-своему влиятельного Казачьего союза, не вызывал таких чувств в русской колонии Шанхая. Ему ставили в вину нерешительность и бездеятельность в период послевоенного угара и массового перехода эмигрантов в советское гражданство, не учитывая того, что резкий переход из-под японской опеки в китайскую не мог не вызвать замешательства и растерянности.
В некоторых кругах русского Шанхая поэтому решено было создать новую организацию, которая, если и не явилась бы параллельной организацией РЭА, стремилась бы разделить основные функции последней. В создании параллельного органа ничего не было нового. В Шанхае это было обычным явлением за все время существования в нем русской колонии, что не являлось исключением в общественно-политической практике всего российского зарубежья.
В мае 1947 года группа эмигрантов, хлопотавших о переезде в Аргентину, организовала Российскую культурно-благотворительную ассоциацию. Новая организация была включена как особый отдел в Евангелическое общество, которое было зарегистрировано в Бюро социальных дел Шанхая – маневр, давший ей право на существование. Новой ассоциации, насчитывавшей в своем составе около двухсот пятидесяти человек, удалось достать от Международного комитета Красного Креста паспорта для своих членов, так как аргентинское консульство отказывалось признавать эмигрантские документы, выданные китайскими властями.
Новая ассоциация группировалась вокруг «Китайско-русской газеты», которая оставалась единственным эмигрантским органом не только в Шанхае, но и во всем Китае.
Возникновение новой эмигрантской организации вызвало резкую реакцию со стороны советских властей и печати. Ее немедленно причислили к разряду ультраправых организаций, назвав ее неофашистским органом, стремившимся восстановить милитаристскую Японию и настроенным против демократических и национальных интересов Китая.
По мере развития своей деятельности Российская культурноблаготворительная ассоциация (про нее говорили, что ее не столь занимали культурно-благотворительные цели, сколь соревнование с РЭА) не осталась в стороне от обычной игры эмигрантских организаций. Вопрос о массовом переезде в Аргентину также сошел на нет, как и вопрос о переселении Казачьего союза в Канаду. Связь с Евангелическим обществом была чисто условной. К этому времени в Российской эмигрантской ассоциации все больше нарастало недовольство ее руководителями и роли в ней не столько Казачьего союза, сколько отдельных его деятелей.
В новой ассоциации поднялся вопрос о выходе на широкую дорогу, и прежде всего самостоятельной регистрации у китайских властей. Последние также были не довольны РЭА, особенно проведением выборов по утвержденному заранее списку и продлением срока председателя ее до трех лет. Руководители новой ассоциации считали, что время наступило для решительных действий, и прежде всего для отторжения от РЭА недовольных и включения их в свой состав. Некоторые общественные деятели, стоявшие за «Китайско-русской газетой» и связанные с политическими органами гоминьдановского Китая, утверждали, что китайские власти поддержат новую ассоциацию во всех ее общественно-политических начинаниях.
Это было летом 1948 года. Время в Китае шло учащенным темпом. Слишком учащенным, чтобы можно было размышлять о продолжении внутриэмигрантской игры.