С судьбой Китая неразрывно была связана судьба дальневосточной белой эмиграции. Проживая долгие годы на его гостеприимной земле, она делила его испытания и трагедию и, как и он, надеялась, что после затяжного периода ненастья и бурь наступит хорошая погода.
В Токийской бухте на палубе американского дредноута «Миссури» представители японского правительства и верховного командования скрепили своими подписями капитуляцию Японии.
Через неделю, в Нанкине, в подобной церемонии капитуляции командование японской экспедиционной армии объявило, что, «признавая полное военное поражение японских вооруженных сил силами союзников», оно сдает свои войска генералиссимусу Чан Кайши.
К сдаче подлежали все сухопутные, воздушные и военно-морские силы численностью в миллион с третью человек, военные склады, артиллерийские и автомобильные парки, военные корабли, самолеты, огромный инвентарь сложной современной машины войны. Оставалось навсегда покончить со страшными следами войны, перейти на мирный труд, распустить по домам многомиллионную армию, не допустить, чтобы оставшееся японское оружие, обильно обагренное кровью китайского народа, вновь стало бы орудием смерти.
Мир и благополучие Китая зависели от отношения к нему его соседей, главным образом Советского Союза, от доброго расположения к нему его западных союзников, главным образом Соединенных Штатов Америки, и внутреннего положения, то есть от степени способности Гоминьдана и Китайской коммунистической партии ужиться вместе.
Казалось, что появлявшиеся повсюду благожелательные знаки подавали надежду на мир и спокойствие на земле древнего и благочестивого Китая.
14 августа 1945 года министры иностранных дел СССР и Китая, Молотов и Сун, подписали тридцатилетний договор дружбы. Первоначально Сталин собирался заключить его заблаговременно до вступления в войну против Японии, но взрывы атомных бомб над Хиросимой и Нагасаки заставили его внезапно изменить свое решение.
По тексту документа можно судить, что договор почти целиком написан московской рукой. Партнеры нового альянса обещали друг другу помощь в борьбе против Японии (кстати сказать, уже запросившей за несколько дней до этого о пощаде) и в предотвращении новой агрессии на Дальнем Востоке (о которой советскому правительству не следовало бы говорить). Взаимные обещания касались уважения суверенности и невмешательства во внутренние дела.
Вопрос о Внешней Монголии разрешался легко: она могла стать независимой или остаться частью Китая, если плебисцит покажет, что такова воля монгольского народа. Дайрен становился свободным портом, Порт-Артур – совместной советско-китайской военно-морской базой. По окончании советских военных операций в Маньчжурии восстанавливалась власть центрального правительства. Вводилась совместное управление Чанчунской железной дорогой (бывшие КВЖД и ЮМЖД).
Советский Союз еще раз торжественно обещал, что поддержка и помощь будут оказаны «исключительно национальному правительству как центральному правительству Китая».
С этой стороны, казалось, все было благополучно.
Послевоенные проблемы Европы занимали американское правительство больше, чем проблемы Азии, среди которых наиболее важные касались судьбы побежденной Японии. Вопрос о Китае разрешался сравнительно легко: ничто больше не угрожало его целостности и суверенности, внутреннее положение стабилизировалось само по себе, по полюбовному сговору гоминьдановцев и коммунистов разрешить свои разногласия мирным образом. Ялтинское совещание в теории уже разрешило все проблемы Китая, оставалось только провести решения в жизнь.
Мысль о возможности слияния гоминьдановцев с коммунистами стала занимать умы американских политических и военных деятелей еще в то время, когда при генералиссимусе Чан Кайши пост военного советника занимал генерал Стилвэл. После Стилвэла ярым сторонником теории сближения стал американский посол в Чунцине Патрик Хёрли. Во время войны он сделал несколько попыток сблизить Чан Кайши с Мао Цзэдуном, для чего несколько раз летал в ставку последнего в Яньань. Америка готова была сделать все ради мира в Китае. Казалось, что и на этой стороне все было хорошо.
Последний полет Хёрли в Яньань дал положительные результаты: Мао Цзэдун согласился прибыть в Чунцин для послевоенной встречи с Чан Кайши.
Встреча произошла в день, когда одновременно Москва и Чунцин опубликовали советско-китайский договор дружбы, подписанный за две недели до этого.
В течение шести последовавших недель Чан Кайши и Мао Цзэдун провели пять совещаний, посвященных национальной реконструкции Китая и «вечному содружеству» всех его политических партий.
Переговоры проходили настолько успешно, что обе стороны признавали, что они были близки к разрешению двух третей проблем Китая, не расходясь особенно в остальном. Оптимистическое заверение китайских политических вождей было принято как подтверждение существовавшего мнения (за границей и особенно в Америке), что главные политические партии Китая в состоянии объединить страну мирным путем.
Так, казалось, считал и Мао Цзэдун: «Сегодня перед Китаем только одна дорога. Это – мир. Мир повсюду. Все остальные расчеты и предложения ошибочны. Работая вместе, Гоминьдан, Китайская коммунистическая партия и другие партии и группировки не должны страшиться трудностей – все они будут преодолены в условиях мира, демократии, солидарности и единства под руководством президента Чан Кайши на основе соблюдения Трех народных принципов»[300].
Казалось, что и на этой стороне не было особых затруднений.
В действительности дорога к миру в Китае оказалась полна непреодолимых препятствий. Послевоенный Китай, по выражению Гарри Трумэна, оставался «географическим понятием». В нем бок о бок существовали две враждебные друг к другу политические партии и два правительства. Под властью коммунистов находилась огромная часть Северо-Восточного Китая.
Гоминьдан и Коммунистическая партия были организациями тоталитарного порядка, но со значительным различием в применении партийной диктатуры. Гоминьдан ограничивал ее периодом партийной опеки, которая должна была бы закончиться в конце тридцатых годов, после завершения реконструкции, сорванной выходом Японии на материк. В новом, послевоенном положении гоминьдановская опека должна была закончиться после созыва Национального собрания и утверждения конституции. Коммунисты не ставили никаких ограничений, считая, что диктатура партии является незыблемой и незаменимой основой коммунистического строя. Китайский народ, с его темными, пассивными крестьянскими массами, жил вдали от политической жизни.
Анализируя политическое положение Китая, американский военный обозреватель отмечает, что «с существующими условиями отлично справился бы благоразумный и благожелательный деспот или военный диктатор, безразлично, коммунист или гоминьдановец. Мое впечатление таково, что генералиссимус, как вождь, представляет наилучшую возможность для политической и экономической стабилизации страны»[301].
Пока в Чунцине продолжались с виду успешные переговоры, в военно-политических делах наступило обострение, толкнувшее страну на путь к кризису.
К моменту окончания войны вооруженные силы центрального правительства находились в глубине Среднего и Южного Китая. Коммунистические же силы по своему партизанскому характеру оказались рассеянными по провинциям Северного и Центрального Китая, а некоторые из них даже в тылу японских войск. При сдаче японских войск оказалось, что в некоторых местах Северного Китая хозяевами положения оказались не правительственные, а коммунистические войска. В нарушение порядка и приказа Верховного главнокомандующего Союзными вооруженными силами генерала Мак-Артура командующий коммунистическими силами Чжу Дэ издал от имени яньаньского командования «семь приказов дня», по которым (не без согласования с советским командованием) китайские коммунисты должны были занять стратегические пункты в провинциях Чахар и Жехоль в Маньчжурии, Внешней и Внутренней Монголии, а также все железнодорожные и шоссейные пути, находившиеся в руках японского командования.
Попутно с этим Чжу Дэ предъявил центральному правительству требование относительно участия китайских коммунистов в церемонии капитуляции японского командования в Нанкине и в приеме японских военнопленных, их оружия, военного снаряжения и т. и. «Наши армии имеют право принимать сдающиеся японские войска, устанавливать контроль, наводить порядок и назначать особых комиссаров для ведения административных дел… Сопротивление этим мерам будет рассматриваться как измена»[302].
Несмотря на затруднения, чинимые коммунистами, правительственные войска обезоружили и репатриировали 1 200 000 японских офицеров и солдат. На территориях под своим контролем коммунисты обезоружили 30 000 японских военнопленных[303].
Неудача с попыткой захватить оружие капитулировавшей японской экспедиционной армии в Китае особенно не тревожила коммунистов: в Маньчжурии находились огромные запасы военного снаряжения бывшей Квантунской армии, которое советское командование хранило для них. Для получения его в Маньчжурию просочилась стотысячная невооруженная армия Линь Бяо. Оружия в Маньчжурии оказалось так много, что им можно было вооружить армию в несколько раз больше. Вопрос теперь стоял не в добыче оружия, а в быстром увеличении людского состава. Пополнение коммунистических рядов шло отчасти от притока мобилизационных, отчасти от остатков армий Маньчжоу-Го и прояпонского правительства Ван Цзинвэя, к которым националистическое правительство необдуманно применило суровые карательные меры. В Маньчжурии таких влившихся поневоле в коммунистические отряды оказалось 75 000 человек.
Не теряя времени, китайские коммунисты усиленно развивали свою деятельность в так называемых «освобожденных областях». За короткое время они расширили свои территориальные владения от 70 до 200 с лишним уездов, установили контроль на стратегических пунктах по всей сети железнодорожных и шоссейных дорог в Центральном и Северном Китае и Маньчжурии. Все речные и морские порты от Ханькоу на юге до Шаньхайгуаня на севере попали в руки китайских коммунистов.
Китайских коммунистов не смущало, что их подрывная деятельность причиняла Китаю огромный вред. Они прерывали коммуникационные связи, срубая телеграфные столбы, разбирали железнодорожные пути, по которым должны были следовать воинские эшелоны правительственных войск; взорвали плотину на Желтой реке, затопив огромную площадь в провинции Хунань; мобилизовали в своих областях всех способных носить оружие от 15 до 50 лет; выпустили ничем не подкрепленные деньги, так называемые «антияпонские банкноты» и «банкноты пограничного района», заставив население принимать их, подрывая этим национальную финансовую систему.
На московском совещании, перед заключением советско-китайского договора дружбы, Сталин заявил, что советские войска начнут эвакуацию из Маньчжурии через три недели после завершения войны и закончат ее в трехмесячный срок. Таким образом, если полагаться на слова Сталина, эвакуация должна была закончиться во второй половине декабря.
В октябре центральное правительство известило советского посла, что 13-я армия будет переброшена морем из Южного Китая в Дайрен для занятия мест, откуда эвакуируют советские войска. Посол Петров связался с Москвой, где нашли отговорку: по советско-китайскому соглашению Дайрен является коммерческим портом, поэтому высадка войск не может быть допущена.
Тогда было решено отправить войска по железной дороге и воздушным путем, но оказалось, что на аэродромах Мукдена и Чанчуня, столицы Маньчжурии, уже сидели коммунистические части в ожидании начала советской эвакуации. Важные железнодорожные узлы также были заняты ими.
В ноябре Петров известил министерство иностранных дел Китая, что советское командование согласно только на прибытие одних комендантских войск и военной полиции, но не ранее чем за три-четыре дня до эвакуации советских войск. Возражение министерства, что за такой короткий срок нет возможности перекинуть эти части даже воздушным путем, осталось без ответа.
К этому времени начали происходить спорадические столкновения между правительственными отрядами и коммунистами.
Советское командование под всякими благовидным предлогами откладывало эвакуацию войск. Причина была одна и та же: партизанские части Линь Бяо и других коммунистических военачальников еще не были готовы. Они проходили усиленную тренировку, и требовалось по крайней мере еще несколько месяцев, прежде чем они окажутся боеспособными частями, способными потягаться с правительственными войсками.
Правительственные войска пребывали в выжидательном положении. Часть их находилась на военных транспортах в Ляодунском заливе, ожидая советской эвакуации портов Хулудао и Инкоу. Другие находились в расположении Шаньхайгуаня. Советское командование отказывалось допустить эти части на Север за пределы Великой стены на том основании, что эвакуация уже закончилась в этих районах. Оно умышленно скрывало даты отправки советских частей или сообщало о них за день или два, что было недостаточным сроком для переброски туда правительственных отрядов. В то же время эвакуированные места по согласованному плану немедленно занимались коммунистами.
В начале ноября советские части эвакуировались из портов Хулудао и Инкоу, введя туда заранее отряды вооруженных коммунистов. Через две недели маршал Малиновский известил, что он согласен на прибытие в его ставку в Чанчунь ежедневно до 500 солдат из пекинского гарнизона, но заранее дал возможность китайским коммунистам занять аэродром, чтобы не допустить посадки на нем правительственных самолетов.
К этому времени замыслы советского правительства на Маньчжурию определились с достаточной выпуклостью. Центральному правительству ничего не оставалось делать, как вывести свои отряды из Маньчжурии, оповестив посла Петрова и американское правительство. В обращении к президенту Трумэну центральное правительство указывало на ряд вопиющих нарушений, совершенных советскими властями в Маньчжурии, во вред национальным интересам Китая, мира и порядка в Азии. Для противодействия советским замыслам в Маньчжурии предлагалось предпринять совместные решительные действия. Трумэн ответил обещанием сделать все, что возможно.
Весть об отводе правительственных отрядов из Чаньчуня заставила советское правительство хотя бы внешне изменить свое отношение и заверить центральное правительство, что отныне советская эвакуация будет проходить в согласии с советско-китайским договором. Пока продолжались передвижения правительственных войск, маршал Малиновский заявил о желании связаться с их командованием.
В это время, неизвестно по каким соображениям, Сталин пригласил Чан Цзинго, сына Чан Кайши, посетить Москву. [Автор дает такое примечание: «Чан Цзинго, старший сын Чан Кайши, одно время учился в Институте восточных языков в Ленинграде и в Школе высшего комсостава. Женат на русской. Говорит по-русски». Пользуясь эмигрантскими источниками, автор не всегда получал полную и достоверную информацию. Чан Кайши сознательно отправил сына в СССР в 1925 году, когда юноше было 15 лет. Сына Чан Кайши по-родственному приняли в семье А.И. Ульяновой-Елизаровой, сестры В.И. Ленина, и в России он взял русскую фамилию в честь своей второй матери – Николай Владимирович Елизаров. Через два года после приезда в Москву Николай Елизаров становится гражданином СССР. Он окончил Коммунистический университет трудящихся Китая, действовавший в Советском Союзе с 1925 по 1930 год, затем Военно-политическую академию и Университет трудящихся Востока. Отношения советского руководства с режимом Гоминьдана стали портиться, и никаких привилегий сын Чан Кайши не имел. Несмотря на блестящее образование, он вел суровую трудовую жизнь – работал слесарем на заводе «Динамо», был направлен в колхоз проводить коллективизацию, потом на Уралмаш простым рабочим. Позже он стал на Уралмаше техником, заместителем начальника цеха, редактором заводской многотиражки. В Свердловске он действительно женился на русской женщине – Фаине Вахревой, ее китайское имя Цзян Фанлян. В 1936 году Чан Цзинго вступил в партию, а в начале 1937 года был арестован, хотя его вынудили отречься от отца, который развернул в Китае борьбу с коммунистами. Через несколько месяцев его вместе с женой выслали в Китай (по одной из версий – поменяли на арестованного в Китае советского разведчика Якова Бронина). На родине Чан Цзинго стал одним из вождей Гоминьдана и правой рукой отца. После окончания Второй мировой войны у И.В. Сталина явно были важные резоны попытаться наладить отношения с Чан Цзинго. После эвакуации в 1950 году правительства Чан Кайши на Тайвань Чан Цзинго занимал там пост министра внутренних дел. В 1972 году был избран председателем правительства Китайской республики Тайвань, а в 1978 году – президентом Тайваня. – Ред.]
Сталин виделся с Чан Цзинго дважды: в конце декабря и в начале января 1946 года. Особых переговоров Сталин с ним не вел, но усиленно заверял его в своих лучших чувствах в отношении Китая, китайского народа и его отца Чан Кайши. Сталин развивал мысль о «счастливом сотрудничестве» Китая, Советского Союза и Соединенных Штатов, но настаивал на самостоятельной политике первого, не примыкая ни к одной ни к другой стороне.
Чан Цзинго был нужен Сталину не столько для ориентации в китайских делах, о которых он знал не хуже того, сколько для попытки расположить к себе Чан Кайши. В этом проявилась степень озабоченности Сталина в связи с осложнением дальнейшего положения и развитием новой фазы китайско-американских отношений. Через Цзинго Сталин передал приглашение Чан Кайши встретиться с ним в Москве или в другом месте вблизи советско-китайской границы. «Счастливое сотрудничество, – развивал дальше мысль Сталин, – не должно, однако, касаться Маньчжурии». Он решительно был против «третьей силы» на ее территории, помня о недавнем владычестве там Японии и имевшихся осложнениях между нею и Советским Союзом. Сталин советовал послевоенному Китаю принять прежнюю политику начала двадцатых годов, то есть тесное сотрудничество Китайской компартии с Гоминьданом.
Относительно же яньаньских коммунистов у Сталина были свои соображения: он поведал Цзинго, что не хотел пускать их отряды в Маньчжурию. Тут же Сталин оговорился, что советское правительство не имело никакого отношения к китайским коммунистам. Одно время советский представитель находился в Яньане, но в связи с развитием политических событий Сталин решил отозвать его в Москву. Он продолжал подчеркивать, что не собирался оказывать материальной или военной помощи китайским коммунистам. Если центральное правительство пожелало бы, советское правительство с готовностью приняло бы участие в разрешении споров и недоразумений Гоминьдана с Китайской компартией. Если нет – советское правительство воздержится от какого бы то ни было вмешательства. По мнению Сталина, обе стороны, Гоминьдан и Компартия, должны вступить «в соревнование в деле мира»[304].
От диктаторов не обязательно следует ожидать искренности, особенно от диктаторов коммунистических. Был ли Сталин хоть в малой доли искренен, развивая свои мысли о китайских коммунистах? Не тревожили ли его тогда опасения, что на Дальнем Востоке нарастает новая грозная сила, которая не только будет успешно соревноваться с Советским Союзом, но и затмит его могущество и влияние? В разговоре с вице-президентом Югославии Сталин поведал, что он хотел точно выполнить свои обещания, данные им на Ялтинской конференции в отношении Китая, старался удержать китайских коммунистов от агрессивных действий и принудить их к примирению с Чан Кайши, но те стали действовать по-своему[305].
В декабре, когда должна была бы закончиться эвакуация войск из Маньчжурии, советское командование объявило о продлении пребывания их еще на один месяц. Правительственные войска стояли в 25 милях от Мукдена, ожидая окончания переговоров с маршалом Малиновским, начатых по его предложению. Пока они шли, его штаб умышленно скрывал подготовку эвакуации Мукдена, важного железнодорожного узла и промышленного центра, славившегося своим арсеналом. Эвакуация Мукдена была проведена настолько внезапно, что застала врасплох центральное правительство. Советские инженерные части разобрали большой участок железнодорожного пути, чтобы задержать продвижение правительственных войск к Мукдену, пока там накапливались коммунистические отряды Линь Бяо.
К концу 1945 года советские войска еще продолжали пребывать в Маньчжурии, около пяти месяцев со дня начала военных действий против Квантунской армии. О сталинском обещании вывести их в течение трех месяцев было забыто.
Советское командование было занято укреплением в Маньчжурии, на смежных территориях Северного Китая, коммунистических отрядов Чжу Дэ и Линь Бяо. Время от времени, когда требовали обстоятельства, советское командование упоминало о выводе своих войск, каждый раз откладывая срок окончательной эвакуации.
Во многих городах Китая тем временем стали проходить многочисленные демонстрации, требовавшие вывода советских войск из Маньчжурии и установления там власти центрального правительства. Особенно крупные демонстрации китайских студентов, рабочих и служащих были устроены в Лигейшине, перед зданием советского посольства в Пекине, и зданиями советских консульств в Тяньцзине и Шанхае. Тысячи резолюций, принятых по всей стране, требовали от советского правительства выполнения условий советско-китайского договора.
Еще в октябре центральное правительство подняло вопрос о создании правительственных отрядов по ограждению мира в Мукдене и Чанчуне. Генерал Павловский, глава советской военной миссии, ответил, что советское командование против создания таких отрядов на том основании, что они являются «подпольными силами». Как ни странно было объяснение Павловского, командование правительственных войск решило в целях поддержания добрых отношений не организовывать такие силы и известило об этом генерала Тороченко, начальника штаба маршала Малиновского, заявив, что один отряд все же был сформирован и находится в Чанчуне.
Возражений тогда никаких не последовало, но в середине января советские войска неожиданно окружили полк особого назначения («части по сохранению мира») и обезоружили его. Этот инцидент вызвал еще больше возмущения в стране и повторил волну массовых антисоветских демонстраций.
В конце марта Москва объявила об окончательном выводе советских войск из Маньчжурии до конца апреля. Центральное правительство, полагая, что оно полностью договорилось с советским командованием о порядке и сроках советской эвакуации, известило штаб маршала Малиновского о вводе в Маньчжурию своих войск. Генерал Тороченко ответил: «Советские войска на север от Чанчуня не могут ждать прибытия китайских войск, поэтому принуждены передать власть воинским силам, уже находящимся на местах».
Воинскими силами, «находящимися на местах», были китайские коммунисты. Получив от советского командования японское оружие, которое по условию договора должно было быть передано центральному правительству, коммунистические партизаны за девять месяцев пребывания советских войск в Маньчжурии превратились в отличные войска. Значительно возросла и их численность.
Окрепнув при помощи Москвы, коммунистические власти в Яньане потребовали от центрального правительства установления совместного контроля в Маньчжурии и ограничения правительственных войск, посланных туда.
На этом первая фаза коммунизации Китая закончилась. Советские войска могли оставить Маньчжурию. Она стала прочным коммунистическим плацдармом для последовавших операций.
Встревоженное развитием событий в Маньчжурии, центральное правительство согласилось на ограничение своих войск в Маньчжурии, если коммунисты отведут свои отряды из Мукдена, очистят Мукден-Пекинскую железнодорожную линию и предоставят правительственным войскам занять Чанчунь и Харбин.
Яньань ответил отказом. Через два часа после вывода советских войск из Чанчуня части Линь Бяо повели наступление на город и захватили три аэродрома. На следующий день, 17 апреля, коммунисты захватили Чанчунь. Первая армия центрального правительства вышла в район Сыпингая[306] для операций за обладание Чанчунем.
Новая фаза гражданской войны началась в Китае.
Советская оккупация Маньчжурии длилась девять месяцев, но влияние СССР продолжало оставаться сильным вплоть до неожиданного для него завершения Корейской войны.
Период советского пребывания в Маньчжурии оставил там тяжелый след. Создав коммунистический плацдарм, советское правительство одновременно с этим разорило край. Еще за два года до вступления в Тихоокеанскую войну оно имело ясное представление о том, что хотело взять в Маньчжурии.
За четырнадцать лет своего пребывания в Маньчжурии Япония создала из отсталого края индустриальный потенциал, равный таким промышленным государствам, как Бельгия и Италия. К концу 1945 года капиталовложение Японии в Маньчжурии достигло 11 миллиардов золотых иен (около полумиллиарда английских фунтов или полтора миллиарда американских долларов).
С 1931 по 1945 год железные дороги Маньчжурии возросли с 11 000 до 100 000 километров. Были построены электрические станции и гидростанции, две из них наиболее крупные в Азии, на реке Ялу у Сапхуна, обслуживавшие Маньчжурию и Корею, и на реке Сунгари. Мукден с его 4750 промышленными предприятиями и четырехстами тысячами рабочих стал промышленным центром дальневосточного Рура[307].
Еще в 1943 году литография заготовления денежных знаков в Иркутске выпустила оккупационные банкноты для обращения в Маньчжурии на случай появления там советских войск. Советские оккупационные денежные знаки назывались «юань» и номинально равнялись равнозначным единицам маньчжурских денежных знаков гоби. Они были хорошо отпечатаны на прочной бумаге, достоинством в 1, 3, 5, 10 и 100 юаней. Население Маньчжурии в период советской оккупации было обязано принимать советские юани, которые должны были заменить гоби.
С появлением советских войск во всех городах Маньчжурии открылись отделения Дальбанка, которые вместе с военно-полевыми казначействами и кассами управления Чанчунской железной дороги стали распространять по стране советские денежные знаки.
С первых дней оккупации Маньчжурии советские власти принялись за планомерное экономическое обескровливание этого богатейшего края. Советские торговые учреждения, такие как Экс-портхлеб и Центросоюз, закупали в огромном количестве сельскохозяйственные продукты Маньчжурии, зерно, бобы, мясо, сырье, лес, кожи для отправки в Советский Союз, платя за это ничего не стоящими оккупационными знаками. Этими же деньгами они платили за купленные ими здания или за аренду их, выплачивали жалованье, открывали на них различные предприятия, вели пропаганду и т. д.
Пока советские власти проводили планомерное ограбление Маньчжурии и ее населения, чины советской армии действовали по-своему. Особой приманкой были часы, золотые вещи, самопишущие ручки, одежда. У некоторых солдат на каждой руке было по несколько часов дешевого японского производства, доступных по цене японскому рабочему, мелкому служащему, но для красноармейцев представлявших предмет гордости, трофейную добычу.
Наибольший урон экономической жизни края был нанесен захватом советским правительством огромного индустриального имущества.
В октябре 1945 года советское правительство заявило, что все промышленные предприятия в Маньчжурии, принадлежащие японским частным и правительственным учреждениям, являются трофейным достоянием Советского Союза. Предприятия, принадлежавшие маньчжурским и китайским компаниям, передавались Китаю; предприятия же, принадлежавшие совместным японским и маньчжурским компаниям, подлежали разделу между Советским Союзом и Китаем.
Предложение, с виду великодушное, было сделано с расчетом на выгоду только для Москвы. Основные промышленные предприятия в Маньчжурии были созданы японскими частными предпринимателями и правительственными монополиями. Среди таких были сталелитейные заводы, оборудованные рудники, электростанции, железнодорожный подвижной инвентарь, фабрики, заводы, мельницы и т. д. В руках китайских и маньчжурских предпринимателей находились промышленные предприятия малого калибра, не представлявшие особого интереса для советских властей. Это имущество можно было уступить Китаю, вернее, китайским коммунистам.
В феврале 1946 года маршал Малиновский, говоря о китайско-советском экономическом сотрудничестве, заявил, что все движимое японское имущество в Маньчжурии является трофейным достоянием Советского Союза, но в знак дружбы с Китаем советское правительство готово предоставить половину этого имущества (главным образом в шахтах, рудниках и электростанциях, то есть то, что оно не могло вывезти) в совместное владение. Малиновский выразил надежду, что вопрос об экономическом сотрудничестве Советского Союза и Китая в Маньчжурии разрешится легко. «Москва рассчитывала на такое сотрудничество, – продолжал Малиновский, – при котором в Маньчжурии не будет третьей стороны и она не станет вновь антисоветской базой». Советское предложение сводилось к простой формуле: установление экономического влияния в Маньчжурии и полное исключение иностранного капитала, который Китай мог бы привлечь.
В ответ на советское предложение китайское правительство заявило, что оно отказывается признать за Советским Союзом права на японское имущество как трофейное достояние. Относительно «совместного владения» оно заявило, что таковое ни в коем случае не касается Южноманьчжурской железной дороги и ее служб и предприятий, электрических гидростанций, Фушинских копей Аншаньского сталелитейного комбината, авиационной промышленности и пароходства на реке Сунгари со всеми его службами.
Поднятый советским правительством вопрос о «третьей стороне» в Маньчжурии не остался без ответа. Ряд великих держав, включая Соединенные Штаты Америки, заявили протесты советскому правительству по поводу нарушения принципа «открытых дверей» и равноправного участия иностранного капитала в развитии экономики Маньчжурии. Нота американского правительства, в дополнение к протесту, заявила советскому правительству, что окончательное распределение японского имущества в Маньчжурии должно быть утверждено Союзной репарационной комиссией.
Переговоры с советским правительством относительно самовольного захвата так называемого трофейного достояния не привели ни к чему. Американский представитель Репарационной комиссии Эдвин Поули отправился в Маньчжурию и в Северную Корею для расследования на месте вывоза в Советский Союз целых промышленных предприятий. Советские власти чинили всевозможные препятствия, чтобы не допустить Поули произвести детальное расследование.
Китайское правительство направило в Маньчжурию своего представителя, который должен был исследовать техническое состояние Фушинских копей для приема их китайскими инженерами и техниками. В Мукдене он был убит китайскими коммунистами.
В отчете Союзной репарационной комиссии Поули сообщил о размерах самовольного захвата советскими властями промышленных предприятий. Они сняли с заводских установок огромное количество технического оборудования, машин, наспех вывезя их в Читу и Владивосток, где они были свалены под открытым небом.
Неизвестно, какую пользу Советскому Союзу принесли эти наспех снятые машины японского изготовления после продолжительного пребывания под дождем и снегом, без запасных частей, инструкций для сборки и т. п. Потеря же для китайского народа оказалась огромной. По подсчету комиссии Поули, эти потери выразились в следующих цифрах:
– в электрической промышленности – 201 000 000 американских долларов;
– в угольной – 100 000 000 американских долларов;
– в чугунной и сталелитейной – 141 250 000 американских долларов;
– на железных дорогах и оборудовании – 137 160 000 американских долларов;
– на металлургических предприятиях – 150 000 000 американских долларов;
– в других отраслях и службах – 132 680 000 американских долларов.
Всего на сумму 862 090 000 американских долларов.
Стоимость же восстановления разобранных и вывезенных заводов, фабрик и различных других промышленных предприятий и служб исчислялась в два миллиарда американских долларов.