Если дальневосточная российская эмиграция, а вместе с нею и другие эмигрантские группировки еще окрыляли себя надеждами, что за суровые годы Отечественной войны в Советском Союзе произошли коренные изменения, сузившие пропасть между ними и родиной, а то и совершенно сравнявшие ее, то в самой стране от подобных надежд не осталось и следа. Растерявшееся в начале войны советское правительство к концу ее успело оправиться настолько, что уничтожило все ранние уступки, которыми оно пыталось завоевать доверие народа.
В первые годы войны оно дрожало за свою судьбу и готово было на любые обещания ради сохранения своего положения. Оно взывало к патриотическим чувствам советского народа, бессовестно играло на его любви к российскому прошлому, призывало его к жертвенности. Вместо партии, вождя, коммунизма на первый план были выдвинуты родина, ее честь, народ, защита его.
Страшные преступления во имя одного тоталитарного строя совершили в России гитлеровские полчища. Тысячи и тысячи германских военачальников, офицеров, солдат, политических деятелей, эсэсовцев, гестаповцев заплатили за бессмысленные зверства своими жизнями или до сих пор еще платят пожизненными или долгосрочными заключениями. Не менее чудовищные преступления совершились и во имя другого тоталитарного строя, жертвами которых стали неисчислимые миллионы в России и в странах Восточной Европы, но совершившие их не понесли никакого наказания. Если они и поплатились своими жизнями, то только за погрешности и промахи в отношении своих коммунистических властелинов[281].
Героизм и жертвенность советского народа в войне в Европе и на Дальнем Востоке принесли победу советскому правительству, о которой оно не могло и мечтать в первые годы войны. В борьбе против Германии советский народ отстаивал не право коммунистической власти на жизнь, не дело Сталина, а свою родину, свое право на жизнь. Во время войны советское правительство воочию убедилось, насколько чуждо и враждебно относились к нему народы России. Не вина была этих народов, что они не сразу поняли, что нацизм и коммунизм одинаково были их злейшими врагами.
В первые месяцы войны вследствие растерянности и бездарности советского руководства и верховного командования несколько миллионов офицеров и солдат попало в немецкий плен. К концу войны, несмотря на высокую смертность от голода, тифа и других болезней (в течение только зимы 1941/42 года умерло три с половиной миллиона военнопленных) на территории Германии осталось свыше восьми миллионов советского населения, включая военнопленных и гражданских лиц.
Вопрос о репатриации граждан, принадлежащих странам-участницам антигитлеровской коалиции, был поднят еще на Ялтинской конференции. Соглашение Советского Союза, Соединенных Штатов, Великобритании и Франции касалось широкой помощи миллионам людей, оторванных от родных мест, в возвращении по домам. Эти миллионы получили название «перемещенных лиц», или в сокращенном его виде – «Ди Пи»[282].
Ялтинское соглашение о репатриации лиц упомянутых национальностей предусматривало самое гуманное, человеческое отношение к ним. Советское же правительство придерживалось совершенно противоположного взгляда. В основу его были заложены задания далеко не человеколюбивого свойства: оно не хотело иметь за границей советских или бывших советских граждан, живых свидетелей коммунистического режима. Оно видело в них изменников, своих врагов и требовало возвращения их на родину для наказания.
Многие советские военнопленные и гражданские лица не желали возвращаться домой, зная, что уготовила для них там мстительная советская власть. Другие, не ожидая никакого наказания, отказались по причинам идеологического расхождения с коммунизмом, предпочитая оставаться за границей и оттуда вести против него борьбу. Отказ советских граждан создал много трудностей для западных союзнических держав, которые считали нужным выполнить условия Ялтинского соглашения и вместе с тем не хотели применять никаких принудительных мер, считая, что это было бы нарушением принципа индивидуальной свободы, положенного в основу Устава Организации Объединенных Наций.
Путем различных мер, от простого уговора до угроз и физического принуждения, советскому правительству удалось добиться возвращения на родину пяти миллионов своих граждан, включая военнопленных. В беженских лагерях в зонах американской и английской оккупации еще продолжало оставаться свыше трех миллионов советских граждан, наотрез отказавшихся от возвращения домой. В этих лагерях суждено было разыграться многим трагическим актам, ответственность за которые падает одинаково на советские власти и военное американское и английское командование этих оккупационных зон.
На совещании в январе 1946 года Особой комиссии помощи DP, а затем в Генеральной Ассамблее ООН делегаты советского блока (Белоруссия, Польша, Украина и Советский Союз) внесли следующую резолюцию:
«Квислинги, изменники и преступники войны, как лица, запятнавшие свою честь коллаборацией с врагами Объединенных Наций, не имеют право называть себя беженцами и рассчитывать на защиту ООН; квислинги, изменники и преступники войны, продолжающие скрываться под видом беженцев, должны быть немедленно отправлены в свои страны.
В беженских лагерях должна быть запрещена пропаганда, направленная против интересов ООН, ее членов и против возвращения беженцев на их родину. Заведующие этими беженскими лагерями и другой обслуживающий персонал должны состоять из представителей тех государств, гражданами которых являются эти беженцы».
В западных странах признавали за перемещенными лицами и беженцами право на добровольное возвращение по домам или выбор нового места жительства, право на заботу о них, попечение, помощь в устройстве их быта. Советскому же правительству в миллионах своих граждан мерещились только квислинги, изменники, преступники войны, которые должны быть вывезены в Советский Союз для суда и наказания.
С окончанием войны, вновь прочно усевшись в правительственном седле, советская власть взялась за систематическое сведение счетов, даже если эти счета и были двадцати-тридцатилетней давности. Эта низменная деятельность не носила того показательного характера, которым отличалась борьба советского правительства против народа, интеллигенции, инженеров, военных, старых партизан, героев Гражданской войны и своих политических деятелей в середине и конце тридцатых годов.
Отсутствие показной стороны не означает, что эта деятельность сама по себе была незначительна. Наоборот, сведение старых счетов могло даже превысить число жертв террора первых лет советской власти, коллективизации и ежовщины.
На этот раз жертвами оказались не только миллионы бывших советских военнопленных и гражданских лиц, вывезенных насильственным путем в Германию или последовавших туда по другим причинам, но целые народы, населяющие Советский Союз и страны Восточной и Юго-Восточной Европы. Пока с Крыма, Кавказа, южных областей Средней Азии шли на Север забитые до отказа советскими гражданами поезда, с Запада из Европы и с Востока из Азии шли другие поезда с советскими военнопленными солдатами, офицерами, советскими женщинами и мужчинами, немцами, латышами, поляками, румынами, чехами, старыми царскими генералами, советскими генералами, эмигрантскими политическими деятелями, югославами, болгарами, японцами, китайцами, дальневосточными эмигрантами, добровольными репатриантами или насильственно захваченными в Харбине и других маньчжурских и северокитайских городах.
В Советском Союзе днями и ночами заседали военно-полевые суды, тройки, выносившие заочные приговоры; в Москве готовились новые показательные процессы, перед которыми представали старые царские и молодые советские генералы, вожди эмиграции, вожди фашистских и других политических группировках и множество других, кого советская власть без разбора подвела под рубрику Квислингов, преступников войны, изменников родины.
Изоляторы, концлагеря уплотнялись новыми контингентами: сражавшимися за родину солдатами и офицерами; российскими эмигрантами, вернувшимися на родину во имя долга и желания работать на ее благо; японскими военнопленными; иностранцами, случайно попавшими в сети советских карательных отрядов. Шли массовые и одиночные расстрелы, виселицы работали днем и ночью.
Давно не были так заняты органы МВД, отряды Смерша и особисты. Советской власти теперь нечего было бояться: война закончилась победой на Западе и на Востоке. Добытая жертвенностью и героизмом советского народа, победа не стала его достоянием, не улучшила его правового положения, не дала ему счастливой жизни. Она попала в руки коммунистической верхушки, вознося ее до небывалой вершины власти и влияния, опьянив ее и наполнив ее безмерной самоуверенностью и манией величия.
Следовавшие за боевыми советскими частями карательные отряды МВД и Смерш нашли в Маньчжурии хорошо подготовленную почву для своей деятельности. Работа на Западе, на отвоеванных у Германии территориях, дала им отличный опыт.
В Маньчжурии трудами советских консульских служащих и некоторых секретных сотрудников-эмигрантов были подготовлены полные списки лиц, подлежащих захвату, планы мест для внезапных налетов, дороги к ним, места для приземления парашютистов из отрядов Смерша. В первую очередь были схвачены те, кто готовился к побегу из Маньчжурии или Северного Китая во избежание захвата советскими частями.
Одним из первых захваченных оказался император Маньчжурии Пу И. При приближении советских войск к столице Маньчжурии Синьцзяну Пу И выехал в Тунхуа, чтобы оттуда вылететь в Японию. Аэродром в Тунхуа оказался слишком малым для посадки на него самолета, могущего затем перелететь безостановочно в Японию. Пу И, сопровождавшие его японские генералы Иозеко, Хашимото и буддийский священник были посажены в небольшой самолет и отправлены в Мукден, где они должны были пересесть в ожидавший их самолет для полета в Японию. Это было 19 августа. Когда японский самолет стал снижаться над мукденским аэродромом, неожиданно появилось несколько советских военных самолетов, из которых два снизились вместе с ним, а другие продолжали кружить над аэродромом.
Как только японский самолет приземлился, к нему подбежали вооруженные автоматами советские солдаты и офицеры и арестовали всех его пассажиров. Пу И был доставлен в штаб маршала Василевского и затем отправлен в тюрьму в Хабаровск.
О захвате атамана Семенова имеется несколько версий. По одной из них, он был захвачен в ночь на 19 августа парашютистами из отряда Смерш, которые по заранее согласованному с советским консульством в Дайрене плану, высадились вблизи местечка Какахаши, где жил атаман Семенов.
Другая версия носит более романтический характер. По этой версии возможно предполагать, что атаман Семенов ожидал прибытия советских особистов. Во главе отряда из нескольких офицеров и солдат, вооруженных автоматами, был полковник. Подойдя к даче, носившей название Атамановка, он встретил вышедшего ему навстречу Семенова. На его вопрос Семенов провел взглядом по своим медалям, орденам и лампасам: «Узнать не трудно. Я атаман Семенов. Прошу войти».
Меньше всего советские офицеры ожидали такой встречи. Полковник несколько смутился и не знал, как себя держать. Атаман Семенов провел их в просторную столовую, посреди которой стоял накрытый стол со всевозможными закусками и бутылками водки и вина.
– Я прибыл сюда… – начал было советский полковник, но атаман Семенов перебил его:
– Я знаю… Гостеприимство издавна долг каждого русского человека. Прошу к столу, господин полковник, и вас, господа офицеры.
Вошел другой офицер и доложил, что все входы заняты, дача окружена.
– Займите все комнаты и никого не впускайте. Начните обыск с подвала.
– Подвала у меня нет, – ответил Семенов, – закусите с дороги…
Советские офицеры сели за стол. Атаман Семенов сказал, что все имеющиеся у него документы в полной сохранности.
Он провозгласил приветственный тост за победу российского оружия над Германией и заявил, что готов отвечать перед любым судом, если таковой будет, но не считает себя виновным, так как действовал, как любящий свою родину человек.
Завтрак продолжался около получаса. По окончании его советский полковник объявил об аресте атамана Семенова и под усиленной охраной увез его на Дайренский аэродром, на котором уже находился арестованный ранее небезызвестный Павел Нива, сотрудник японской военной миссии в Дайрене, приставленный ею наблюдать за атаманом[284].
Третья версия захвата атамана Семенова наиболее правдива. В последние годы перед концом войны Семенов жил почти в полном уединении. Японские власти отвернулись от него, держали его в полном неведении относительно хода войны, но не переставали наблюдать за ним. О подлинном положении вещей и катастрофическом положении Японии он узнал от своего старшего сына, приехавшего в Дайрен из Шанхая.
Затем все разыгралось с потрясающей быстротой. 9 августа советские войска вторглись в Маньчжурию, а через неделю с небольшим советские парашютисты высадились далеко за пределами зоны советской оккупации – в Порт-Артуре, Дайрене и других местах Северного Китая.
19 августа один из таких парашютных отрядов особистов появился в дачном месте Какахаши, где жил атаман Семенов. На его даче они произвели тщательный обыск, забрали с собой имевшееся там личное оружие и увезли с собой все его бумаги и архив. На вопрос Семенова, что они собираются делать с его семьей, ему ответили, что ни в какие разговоры с ним они не могут вступать.
Пока дело ограничилось домашним арестом атамана и полным отделением от него его семьи. По показаниям лиц, живших вблизи дачи атамана, две его дочери были обесчещены советскими офицерами.
Через три недели после первого визита советских офицеров ночью к даче Атамановка прибыли три автомобиля с чинами НКВД и атаман был увезен. Ему не дали проститься с его семьей.
Незадолго до этого покончил самоубийством его старший сын. Судьба дочерей мучила его.
[Наиболее достоверной представляется версия дочери атамана Семенова Е.Г. Явцевой-Семеновой (1929–2012), присутствовавшей при аресте отца. Эта версия была неизвестна автору. В России воспоминания Е.Г. Явцевой-Семеновой впервые были опубликованы в газете «Труд» (2001. 25 апреля).
По ее рассказу, отец, сидевший на открытой галерее второго этажа в шортах и белой футболке, увидел сверху подъехавших на машине военных и пригласил их войти в дом. Они долго беседовали. «Уже вечерело… По заведенному порядку… к отцу подошел наш повар и спросил, можно ли подавать ужин. Прежде чем ответить, отец, по закону гостеприимства, предложил „гостям“ отужинать. Те охотно согласились. Потом и нас позвали. Ужинали все вместе. За большим нашим столом, кроме приезжих военных, сидели и мы все: отец, [генерал-лейтенант] Е.Д. Жуковский, наш брат Миша, мы с Татой и маленький внук отца… Ужин был весьма скромный, какими были трапезы у всех в те военные времена. Пу и, конечно, никакого вина не было и в помине. Я думаю, нет нужды объяснять, что все мы пережили в тот день – драматичность события очевидна. Поэтому все происходившее врезалось в память, все помнится так, будто было вчера».
Сначала происходившее не напоминало арест. «За столом сидели долго, пили чай, беседовали. Когда все закончилось, кто-то из военных спросил: „Пу а каких же убеждений вы, господа, придерживаетесь сейчас?“…Отец и Жуковский единодушно ответили: „Все тех же, что и в Гражданскую войну, – за которые у вас расстреливают. Мы – русские офицеры, мы давали присягу Вере, Царю и Отечеству и ей, этой присяге, остались верны – революцию не приняли и боролись с большевизмом до последней возможности…“»
Когда стало очевидно, что отца сейчас арестуют и увезут, девочки заплакали. «Майор, увидев, что мы плачем, неожиданно стал успокаивать нас: „Не надо плакать, я вам еще привезу вашего папу, через несколько дней привезу…“»
Девочки не поверили майору. «Но на четвертый день рано утром мы увидели, что к нашему дому подъехал автомобиль. За рулем был тот самый майор, а рядом с ним наш отец. Больше никого с ними не было. Майор выполнил свое обещание – привез отца. И я до сих пор не понимаю и удивляюсь: зачем, почему он это сделал? Какими чувствами или соображениями он был движим? Как бы то ни было, но весь этот день отец провел с нами. Мы помогли ему собрать необходимые вещи – смену белья, одежду и прочие мелочи.
Потом мы все обедали, а после обеда перешли в гостиную. Майор увидел там открытое пианино, спросил, кто из нас играет, и, когда все указали на меня, попросил сыграть что-нибудь…» Лиза сыграла «Баркаролу» Чайковского. «Майор очень лестно отозвался о моей игре. И дальнейшие слова майора я тоже хорошо запомнила. Он сказал: „Вот переедете в Советский Союз и там завершите свое музыкальное образование – консерваторий там много. И не тревожьтесь – у нас в СССР по нашей Сталинской конституции дети за отца не отвечают“. Вполне возможно, что майор говорил искренне. Но увы!.. Через два года и одиннадцать месяцев (24 июля 1948 года) мы, три сестры – Елена, Татьяна и я – были арестованы, увезены в Союз… а потом в Сибирь, в сталинские лагеря. Братьев наших, Вячеслава и Михаила, забрали вслед за отцом, в том же 1945 году. Всем нам, детям атамана Семенова, дали по 25 лет. Кроме Михаила – инвалида с детства. Его расстреляли в Уссурийске 18 марта 1947 года.
На этом наше свидание с отцом еще не закончилось. Наш дом был расположен примерно в трехстах метрах от моря. Не знаю, по чьему предложению, но отец и майор сходили туда вдвоем ближе к вечеру. Ходили недолго – искупались и вернулись.
А потом еще был вечерний чай. Отец чувствовал приближение расставания, его внутренняя тревога передавалась и нам. Это была последняя трапеза отца в своем доме в кругу семьи. После чая майор обратился к отцу по имени-отчеству и сказал, что пора ехать. Отец энергично встал из-за стола. Мы все перешли в гостиную, по русскому обычаю присели на дорогу и помолчали. Затем отец взял небольшой свой чемоданчик, и мы двинулись к выходу…
Мы подошли к машине, стоявшей у ворот. Отец поставил чемоданчик в машину и повернулся к нам. А майор закурил и, наверное, сочувствуя, понимая напряженность момента, деликатно отошел в сторону. Отец нас по очереди перекрестил, поцеловал каждого и сказал прощальные слова. Он произнес их один раз, а у меня они всю жизнь звучат в ушах. Вот его слова: „Прощайте, дети… Я лишил вас Родины, а теперь вот возвращаю. Наверное, ценой своей жизни. Я был всегда противником большевизма, но всегда оставался русским. Я любил Россию и русским умру. А был я прав или не прав – покажет время. Живите честно. Если не сможете, не будете в силах делать добро людям, то хоть не творите зла. Живите по-христиански. Ну, прощайте…"
Потом он отвернулся, быстро сел в машину. Майор посмотрел на нас, кивнул нам, прощаясь, сел за руль – и они тронулись в путь. Больше мы отца не видели никогда. О его трагической кончине мы узнали только из газет».
[«Члены семьи изменника родины» Семенова были направлены под Тайшет в особый лагерь № 7 Озерлаг (лагерь принудительного труда с особо строгим режимом для «политических з/к»). Здесь Елизавета Григорьевна провела восемь лет, здесь познакомилась с будущим мужем, заключенным Николаем Явцевым, до ареста – моряком-штурманом.
В 1956 году, через три года после смерти Сталина, они были освобождены. Поселилась Елизавета Григорьевна с мужем в Искитиме. Она работала аккомпаниатором в хоровых студиях, преподавала музыку. Николай Михайлович Явцев вынужден был стать слесарем, и к тому же вел радиокружок в доме культуры и преподавал немецкий и английский языки. В 1995 году правительство Австралии разрешило супругам Явцевым переезд в эту страну для воссоединения с родными. В 2012 году Е.Г. Семенова-Явцева умерла в Сиднее и была похоронена рядом с мужем на «русском» кладбище Eastern Suburbs Memorial Park. – Ред.]
Почти одновременно с увозом атамана Семенова в Дайрене были произведены – также ночью – аресты многих других лиц, занимавших видное положение в дальневосточной эмиграции. Одним из таких захваченных был генерал К.П. Нечаев, за двадцать лет до этого возглавлявший Нечаевское движение в Северном Китае.
Внезапный захват последнего маньчжурского императора Пу И и атамана Семенова не означал, что советские власти применят подобную быстроту и в отношении других лиц. В Харбине и других маньчжурских городах под властью советских войск людей забирали незаметно для других. Чины МВД подходили на улице, заходили в дома или на службу и говорили: «Вы нам нужны. Пройдемся немножко». Человек уходил с ними и больше не возвращался.
Родственники и друзья тщетно наводили справки. Ответ всегда был один и тот же: «Нет никаких сведений». Н.А. Ухтомского, одного из участников московского процесса, так пригласили на сунгарийском пляже, и «он прошел в купальных трусиках десять тысяч верст от Харбина до Москвы»[285].
Аресты происходили среди служащих в японских военных и полицейских отрядах, военных миссиях, жандармерии, полицейских учреждениях, политических организациях, включая Бюро по делам российских эмигрантов.
Они обвинялись по статье 58, покрывающей все, что только можно было, включая измену родине, содействие капиталистическим странам, заговор против существовавшего в Советском Союзе строя, антисоветскую и антикоммунистическую деятельность и т. д. Арестованных отправляли в распределительные тюрьмы в Ворошилов (бывший Никольск-Уссурийский) и Читу. Некоторые судебные процессы происходили в Хабаровске, и тех, кто был предназначен для роли участников их, направляли в хабаровскую тюрьму.
Вслед за арестами эмигрантов, сотрудничавших с японскими войсками, последовали аресты всех, кто состоял в таких организациях, как Российский фашистский союз, Монархическое объединение, Союз мушкетеров, Дальневосточный союз военных. Даже чины русских отрядов, перешедших от японцев на сторону советских войск и бравших с боями вместе с советскими солдатами Муданьзян у японцев, были затем арестованы и отправлены в Находку, а оттуда распределены по концлагерям.
Несмотря на вывоз в Советский Союз многих эмигрантских политических деятелей, некоторые еще продолжали оставаться в Харбине. В числе таких лиц оказались М.А. Матковский, один из руководителей Бюро эмигрантов, человек, игравший значительную роль в политической жизни маньчжурской эмиграции и пользовавшийся особым доверием со стороны японских военных и гражданских властей; бывший полковник маньчжурской армии Г.Х. Наголен; помощник начальника Союза казаков полковник Л.Д. Черных, заведовавший транспортом Монгин и другие. Они не только были на свободе, но и пользовались доверием советских властей, по прежним связям, когда они еще были членами эмигрантских политических организаций и руководителями Бюро эмигрантов.
Матковский продолжал свою деятельность среди эмигрантов, подготавливая их к переходу в советское подданство. Наголен выполнял для советских властей различные поручения коммерческого характера, сочетая эту работу с успешной коммерческой деятельностью, которая быстро привела его к положению владельца нескольких кинематографов в Харбине.
К этому времени хорошо был усвоен взгляд советских политических деятелей и сотрудников карательных отделов: «От советской власти никто никогда не уйдет и за свои грехи поплатится».
В отношении же отдельных эмигрантов, находившихся за пределами неограниченной власти советских оккупантов, были применены другие методы и приемы, давшие те же результаты, то есть добровольный или полудобровольный вывоз в Советский Союз и там «расплату за свои грехи».
Такими оказались лица, оставившие Харбин в последнем беженском поезде: К.В. Родзаевский, генерал Власьевский и другие из их окружения.
Но прежде описания их судьбы следует отвести некоторое место советским деятелям, задачей которых было уловление эмигрантских душ.
Патрикеев Иван Тимофеевич, лет тридцати пяти (в 1945 году), человек крепкого и крупного телосложения, обладал многими качествами чрезвычайно приятного человека: у него было привлекательное, чисто русское, красивое лицо, мягкие черты характера, всегда готовая улыбка, желание оказать любую услугу. Одно время он занимал должность второго секретаря советского посольства в Токио. Здесь же вначале он считался заведующим зданием советского посольства в Пекине, что было обычным советским приемом скрыть своих секретных работников.
В обязанности Патрикеева входила ловля эмигрантских душ, а вовсе не наблюдение за зданием посольства, которое, по свидетельству бывавших в нем, было крайне запущено. Свою работу он вел умело. Когда его просили о помощи кому-либо, он спрашивал: «А он русский?» и, получив утвердительный ответ, неизменно добавлял: «Ну, если русский, то обязательно нужно помочь, и помочь немедленно».
Позже, после окончания войны, когда он слышал слово «эмигрант», он неизменно поправлял: «Теперь нет ни эмигрантов, ни советских, а есть только русские люди, которым без всякого различия надо сочувствовать и помогать во всем».
Еще во время японской оккупации, в период советско-японского пакта дружбы и ненападения, почему-то он, а не кто иной из служащих советского посольства в Пекине достиг соглашения с японскими властями в Северном Китае, по которому они уравняли эмигрантов, только подавших заявление о желательности вступить в советское подданство, с полноправными советскими гражданами. Этим он достиг того, что подавшие заявления эмигранты были освобождены наравне с советскими гражданами от различных обязанностей и тягот, обычно налагаемых японскими властями, как, например, обязательное прохождение курса военной подготовки, участие в демонстрациях, церемониях и парадах, устраиваемых Антикоммунистическим комитетом.
Они были вне контроля этой псевдоэмигрантской организации, поэтому не подлежали притеснениям и арестам, право на которые японские власти – на злосчастье многих российских эмигрантов – дали ей. Неразборчивая, самовластная практика арестов без ордеров и предъявления обвинений, зачастую производимая по наушничеству, клевете и доносам, заставила многих эмигрантов искать защиты от произвола Антикоммунистического комитета. Не по политическим убеждениям, а по горькой и крайней необходимости русские эмигранты обращались к Патрикееву, который с готовностью шел им навстречу и оказывал помощь и защиту.
Патрикеев умел располагать к себе. В нем видели простого, сердечного человека, а не служащего особого отдела советского посольства, ловца эмигрантских душ.
Советское консульство в Тяньцзине было закрыто после налета членов Антикоммунистического комитета в 1937 году. Одно время его здание было захвачено комитетом, но после заключения советско-японского пакта оно было возвращено советским властям. Открыто консульство не было, и в нем находились только сторожа, обычно – сотрудники советской секретной службы.
В Тяньцзине существовало Общество советских граждан, составленное из эмигрантов, взявших советское подданство. Японские власти в силу того же пакта считались с этим обществом, оказывали его членам некоторые привилегии, что ставило их в значительно лучшие условия, чем те, в которых жили эмигранты.
Тяньцзиньское Общество советских граждан находилось в ведении дайренского советского консульства и посольства в Пекине. Генеральным консулом в Дайрене был Петров, часто наезжавший в Тяньцзинь по делам советских граждан и тех дальневосточных эмигрантов, которые решились принять советское подданство. С Петровым вместе работал Патрикеев.
После окончания войны советское консульство в Тяньцзине было открыто, а консулом был назначен И.Ф. Курдюков, занимавший десяток с лишним лет тому назад в нем должность первого секретаря и резидента НКВД. Насколько Курдюков был замкнут тогда, настолько стал доступен и прост теперь. Он охотно знакомился с эмигрантами, сам искал встречи с ними, высказывал им – если это было нужно – подчеркнутое сочувствие, о родине заговаривал с закатыванием глаз и глубокими вздохами. В разговоре нередко вставлял: «Родина, о, наша родина!» – и чуть ли не готов был прослезиться от чувств.
Вице-консулом был Дорофеев, человек лет шестидесяти, обликом похожий на Булганина, человек мягкий, внимательный, обходительный, любезный. Дорофеев ведал агитационно-пропагандистским отделом и по долгу службы навещал дома эмигрантов и новоиспеченных советских граждан, где вел беседы на темы, интересовавшие тех: коммерческие возможности, семейное положение и так далее, а затем заговаривал о Советском Союзе и переменах там, которые уже произошли или должны произойти в послевоенный период восстановления страны.
Вторым секретарем был старший лейтенант К.Г. Ершов, стоявший во главе контрразведки и наблюдавший за политическими настроениями советских граждан. Ершов также заводил обширные знакомства среди новых советских граждан и эмигрантов, склонных перейти в советское подданство. Он умел втягивать своих собеседников в дружеский разговор, не навязывая своих взглядов и охотно считаясь с мнением других. Он был дважды тяжело ранен, любил рассказывать о войне, о себе говорил скромно, что невольно располагало к нему слушателей.
На этих общительных и приветливых людях лежала основная работа по ловле эмигрантских душ. Подбор был сделан удачно, они добросовестно выполняли свои задания: тысячи дальневосточных эмигрантов перешли в советское гражданство и вернулись добровольно на родину, где им пришлось на практике познакомиться с советской философией: «Многим придется дать отчет за прошлое, а кое-кому и поплатиться за него».
Дальневосточным эмигрантам было приятно, что эти люди говорили с такой же теплотой и любовью о России, с какой они думали о ней сами, что они болели ее страданиями и восторженно говорили о ее будущем, которое – как настойчиво заверяли они – принадлежало одинаково тем, кто был внутри ее, и тем, кто пребывал в добровольном изгнании.
Другим служащим был В.С. Ус, человек около 40 лет, похожий на армянина или еврея. Его глубоко сидевшие блестящие глаза горели недобрым огоньком. Он был человек суровый, внушавший страх всем, включая консула Курдюкова. Он часто вылетал из Тяньцзиня в Циндао, Шанхай и другие места на различные совещания и «наведение порядка».
Сфера его действий была обширна и включала не только служащих советских учреждений, но и эмигрантов и иностранцев, главным образом американцев. У него был грудной, отличного тембра голос, которым он умело владел в зависимости от того, какой эффект хотел произвести на других. В разговорах он был лаконичен и четок, говорил, что не любит полумер и недоговоренности. Майор Ус избегал ходить по гостям и редко принимал участие в официальных приемах и встречах с советскими гражданами. Он выходил на прогулку вечером и гулял один до полуночи.
В 1945 году Курдюкову и Усу приписывали взрыв артиллерийского склада гоминьдановских войск во время экспедиции против китайских коммунистов.
Когда прошла острота первых тревожных дней и когда окрепли сомнения относительно целесообразности слишком поспешного выезда из Харбина, некоторые из группы генерала Власьевского и Родзаевского стали проявлять признаки беспокойства. Это было заметно, особенно у тех, кто расстался с хорошим материальным положением, променяв его на безрадостность беженского существования. Сведения из Харбина подтверждали ранние слухи, что в городе царило полное спокойствие и порядок. Советские власти не только не трогали эмигрантов, но даже предоставили многим из них службу и работу.
Указывали на Матковского, как на пример неожиданно хорошего отношения советских властей к политическим деятелям эмиграции. Упоминали о генерале Малакене, бывшем командире одной из частей Нечаевского отряда, назначенном советскими властями заведовать распределением продуктов питания среди эмигрантского населения Харбина. Называли бывшего военного прокурора при атамане Семенова, Н.С. Осипова, служившего в японском налоговом отделе, которого советские власти поставили во главе его. Упоминали о Г.Х. Наголене, сочетавшем пост председателя Союза русских резервистов со службой в 3-м отделе японской военной миссии, которого советские власти за хорошее знание японского и китайского языков назначили переводчиком и исполняющим особые поручения при советском управляющем бывшей КВЖД генерале Журавлеве. Упоминали ряд других имен, среди них одного полковника каппелевской армии, ходившего несколько раз разведчиком на советскую территорию. Он служил на харбинской электрической станции, хорошо владел японским и китайским языками, и советские власти назначили его начальником одного из ее отделов.
Такие случаи были и в других местах Маньчжурии, где советские власти пользовались услугами эмигрантов.
На эти единичные случаи указывали как на доказательство дружелюбного отношения советских властей, подчеркивая, что если так относятся к эмигрантам, занимавшим ответственные посты в политической эмигрантской жизни и известным враждебным отношением к коммунизму, то к рядовым массам эмиграции, не замешанным ни в какой политике и не служившим у японских властей, их отношение должно быть еще лучше.
Особенно трудно мирились со своим беженским положением жены генерала Власьевского и его сына. В Харбине они жили в хороших условиях и не могли простить отъезд себе, своим мужьям и тем, кто заставил их променять эту жизнь на скудное беженское прозябание. Слухи из Харбина о «благополучии и советском периоде расцвета Харбина» не давали им покоя. Через своих друзей, которые уже успели познакомиться с Патрикеевым, обе Власьевские передали ему о своем желании встретиться с ним. Они также подали заявление в Общество советских граждан о готовности вернуться со своими мужьями в Маньчжурию.
Патрикеев охотно согласился повстречаться с генералом Власьевским и его сыном, побеседовать с ними «как русский человек с русскими людьми» и оказать свое содействие их возвращению в Харбин, а если они пожелают, то и в Советский Союз.
Свидание Патрикеева с Власьевскими произошло в помещении, в котором жили Гордеев и Кудрявцев. Патрикеев прибыл вечером, чтобы его визит был менее заметным, захватив с собою большое количество закусок, водки, вина.
Своей любезностью и вниманием он сразу покорил всех. Он говорил о том, что им было приятно слышать, время от времени заговаривал о жизни в Советском Союзе и наступивших там новых временах.
На открытую манеру Патрикеева ответили доверчивостью и его новые знакомые, поведав ему, что они ни за что бы не выехали из Харбина, если бы это не было сделано под дулом японского револьвера. Теперь, оглядываясь назад, они признают прежние заблуждения, на которых было основано их ошибочное отношение к советской власти, и готовы отдать все свои силы на благо родины и русского народа.
Не довольствуясь словесными заверениями, Гордеев по поручению Власьевского вышел в одну из смежных комнат, где находились другие члены харбинской группы, так же заинтересованные в Патрикееве, но еще не набравшиеся решимости для личной встречи с ним, и предложил им составить свидетельские показания, что японские власти насильно вывезли их. И теперь каждый из них готов вернуться в Харбин.
Патрикеев виделся еще несколько раз с Власьевским, Гордеевым и Кудрявцевым, каждый раз в новом месте, чтобы не привлечь особого внимания. Кроме Патрикеева они встречались с неким Геннадием Левитиным, одним из его помощников, который пошел настолько дальше обещаний первого, что заверил старшего Власьевского, что ему по возвращении будет уготован пост «городского головы» в его родном городе Чите. Власьевского пленяли левитинские заверения, он не задумывался над тем, что в советском распорядке жизни нет городских голов, закрывал глаза на свою прояпонскую деятельность и положение одного из наиболее близких лиц к атаману Семенову, о захвате которого он не мог не знать.
Переговоры Патрикеева с группой генерала Власьевского шли успешно. Для завершения их он предложил им переехать в Пекин, чтобы там, вблизи советского посольства, ожидать своего возвращения в Харбин.
По приезде в Пекин генерал Власьевский вылетел на советском самолете в Чанчунь в штаб маршала Малиновского для выяснения вопросов, связанных с переходом его и его семьи на советскую сторону. Вернувшись в Пекин, Власьевский рассказал о своей встрече с маршалом Малиновским, который с участием отнесся к нему и заверил его, что родина встретит его как родного сына.
Короткое пребывание Власьевского в штабе Малиновского успело превратить его в ярого советского патриота. Теперь он твердо говорил о том, что все эмигранты должны возвратиться на родину, где во имя великого будущего России идет большая стройка, в которой все должны принять жертвенное участие.
Возможно, что в Чанчуне Власьевский узнал об аресте в Харбине генерала А.П. Бакшеева, своего многолетнего сослуживца по Гражданской войне и сотрудника по политической деятельности в дальневосточной эмиграции. Вернувшись в Пекин с хвалебными отзывами о советской власти, Власьевский ничего не сказал о Бакшееве.
Через два с половиной месяца после выезда из Харбина генерал Власьевский, его сын и их семьи были готовы вернуться в Маньчжурию. Сведения о них временно оборвались здесь, но вскоре стало известно, что Власьевский проследовал в Читу, но не в положении человека, готового послужить своей родине на посту читинского городского головы. Меньше чем через месяц после выезда из Пекина Власьевский вновь встретился с Бакшеевым, но уже не в обстановке совместной политической работы, а в камере Лубянки.
Через несколько лет после трагических событий конца лета и осени 1945 года в эмигрантских повествованиях создалось убеждение, что советские власти вели систематическую охоту за Родзаевским и его окружением. Советские власти были заинтересованы в Родзаевском. В их односторонней оценке Родзаевский представлял известную ценность и значительность: глава Дальневосточного фашистского объединения, отдаленный и мелкокалиберный, но все же сообщник Гитлера и японских милитаристов, поэтому человек опасный для советской власти и коммунистического режима. Вероятно, и Родзаевский давал самому себе подобную оценку, которая мало соответствовала действительности.
Советское правительство для своей безопасности находило необходимым представлять Советский Союз окруженным врагами и держать советский народ в постоянном страхе новой войны. В 1945 году ни семидесятилетний генерал П.Н. Краснов, ни провинциальный харбинский фюрер не представляли никакой опасности для советского правительства или существования Советского Союза. Привоз же их в Москву для показного суда и казни создавал впечатление, прежде всего у самих советских вождей, что они успешно справляются с врагами СССР и бдительно оберегают его покой и независимость. В отношении Родзаевского и его ближайшего окружения советским властям не было нужды устраивать охоту. Он сам шел им навстречу, завлекая в их руки других.
После чтения статьи «Пять дней, перековавших душу» и письма Сталину (последнее он прочел только некоторым доверенным лицам) Родзаевский ожил и загорелся новыми планами. На возражения других, что нельзя судить о переменах в Советском Союзе только по краткому периоду советской оккупации Маньчжурии, Родзаевский отвечал, что сведения из Харбина определенно говорят об изменении советским правительством своего отношения к эмигрантам. «Если к этим сообщениям можно еще отнестись с недоверием, – продолжал он, – то как не поверить словам лиц, прибывших из Советского Союза?»
Он признался, что несколько раз встречался с сотрудниками советского консульства и советскими офицерами, прибывшими из Харбина через Калган, которые «предлагают всем эмигрантам вернуться на родину и занять там места, соответствующие их талантам, способностям и опыту». Ему самому, заявил он дальше, предлагают в Советском Союзе заняться агитационной деятельностью и работать в печати или на радио.
Родзаевский вспоминал обстоятельства своего внезапного отъезда из Харбина, стараясь найти оправдание себе, что он выехал добровольно, а не под дулом японского револьвера. Его мысли путались, он начинал противоречить самому себе, забывая, что меньше месяца тому назад настаивал на обязательном отъезде из Харбина, «в конном, даже пешем порядке», чтобы только избежать захвата советскими войсками. Теперь он говорил, что его группа, «как преданная мне», возвращается в Харбин, чтобы «принять участие» в какой-то задуманной им игре.
«Наша жизнь – игра и борьба за Россию. Мы потребуем гарантий нашей неприкосновенности, которая должна быть дана маршалом Василевским… В СССР пробраться трудно. Если представится возможность поехать в Харбин, мы встретим всех и увидим, кто остался крепким. То, что мы бросили их или, вернее, что они не поехали, а я уехал, гложет мою совесть тяжелым угрызением… Когда мы попадем в СССР, мы должны полгода, год, а то и два, в зависимости от обстоятельств и обстановки, казаться лояльными полностью, но иметь связь между собой и кулак… А там… А там предстанет большая возможность на месте начать революционную деятельность»[286].
Все эти неожиданные переходы можно отнести к натуре увлекающегося человека. Одному из людей, которым он доверял, он признавался в том, что «советский национальный патриотизм оказался для многих, включая его самого, западней».
«Поймите мое положение, моя семья там, и я не знаю, на что готов, чтобы только увидеть ее. Это первое, а второе – я, как затравленный волк, вернее, заяц, попавший в капкан. Я писал тем, кого считал преданными и делу и мне, но ни на одно письмо не было ответа. Возможно, травля затихла, но она может возобновиться… могут натравить на меня китайцев, арестовать меня, подвергнуть пыткам… Да и материальная сторона более чем плачевна. Ни на какую работу меня не возьмут, здесь засилье моих врагов, в Шанхае будет не лучше, если не хуже… Покончить с собой… но, откровенно говоря, не хочется, а потом, от всякого самоубийства отдает трусостью»[287].
У Родзаевского было два доверенных лица, Н.А. Мартынов и Г.И. Карнаух. В минуту откровенности он говорил последнему: «Вы понимаете, советчики ухаживают за нами. Сегодня был отличный обед с паюсной икрой, кавказскими винами, московскими конфетами… Они дали нам прекрасные отрезы на костюмы, деньги для всех беженцев… Сотрудники советского консульства заигрывают с нами»[288].
Однажды Родзаевский поведал Мартынову, что у него назрело решение съездить в Пекин и повидаться с главой православной миссии в Китае, архиепископом Виктором. Последний уже был своим человеком для советских властей, и Родзаевский поэтому считал, что он лучше, чем кто-либо другой, мог дать ему верный совет. Для этой поездки он решил взять с собой В. Гольцева, как одного из наиболее верных ему. Ясно было, что встреча с архиепископом была только предлогом для переговоров с Патрикеевым не в обстановке беженского общежития, а у него на дому, где можно было поговорить откровенно обо всем.
«Я от вас ничего не скрываю, хотя, сказать правду, Мигунов и Гольцев советуют мне воздержаться от откровенности с вами… Разговоры о моем возвращении и тех, кто поедет со мной, ведутся давно, но и я всего не знаю, так как думаю, что Гольцев и Мигунов не все мне говорят. Откровенно скажу вам, тоска по семье, травля, равнодушие тех, кто еще недавно были моими друзьями и соратниками по РФС и кто теперь отвернулся от меня, все это чрезвычайно угнетает меня, и я не нахожу себе места…»[289]
Родзаевский вернулся из Пекина довольный своей поездкой. Архиепископ Виктор принял его сердечно, выразил свое сочувствие относительно разлуки с семьей и посоветовал ему уехать как можно дальше из Северного Китая, так как имелись сведения, что китайские власти собирались выдать его и его сотрудников советскому правительству. Родзаевский не решился спросить архиепископа Виктора о достоверности этих сведений и не мог решить, были ли они предупреждением или только приемом повлиять на него. В советском посольстве, по его словам, он не был. Встретился в Пекине с некоторыми членами фашистского союза, но они поспешили отвернуться от него, так как уже взяли советские паспорта.
После Родзаевского в Пекин съездил Гольцев, но уже без всякой попытки скрыть истинную цель поездки. По возвращении в Тяньцзинь он рассказал, что был совершенно очарован Патрикеевым и советовал Родзаевскому съездить еще раз в Пекин, чтобы наверняка повидаться с ним и обсудить все стороны возвращения в Харбин, а оттуда в Советский Союз.
В конце сентября Родзаевский снова съездил в Пекин, на этот раз вместе с Гольцевым, для личной встречи с Патрикеевым. По обстоятельствам этого дела можно судить, что Гольцев действовал не только с согласия, но и по поручению Патрикеева, чтобы привезти Родзаевского в Пекин. Позже это подтвердилось фактами.
В Пекине Гольцев первый посетил Патрикеева, чтобы подготовить его к встрече с Родзаевским. Патрикеев принял их любезно, но вначале Родзаевский чувствовал к себе некоторый холодок. Первая неловкость быстро рассеялась, и все пошло гладко.
Патрикеев произвел на Родзаевского впечатление хорошего русского человека. На обращение Родзаевского он осторожно заявил, что сам ничего не сможет сделать, хотя тут же обещал свое содействие. Это был верный психологический прием. Родзаевский пришел более чем наполовину подготовленным к переходу на советскую сторону, колеблясь только в самом малом. Заявление же Патрикеева невольно вызвало в нем реакцию, на которую рассчитывал ловец душ: нет более страстных желаний, чем желания малодоступные или совсем недоступные.
В разговоре с Патрикеевым Родзаевский заявил, что готов был дать согласие вернуться на родину, если это возвращение будет оформлено на благоприятных для него и его группы условиях. Об условиях Патрикеев промолчал, но заметил, что такие люди, как Родзаевский, нужны родине и что преступление губить свою жизнь за границей. Он заговорил о нарастающем расхождении между Советской Россией и ее западными союзниками, которые хотят ослабить ее мощь и свести ее до положения зависимой от них страны. Англо-американский блок, продолжал он, стал союзником Советской России с расчетом победить вначале фашистов, а потом броситься на советский народ, используя его тяжелое положение, огромный урон в людях и экономическую разруху в стране.
«Патрикеев указал мне на это, сказав, что он не может допустить, чтобы я, истинно русский патриот и националист, не разделял бы того же мнения, как и все остальные люди. А если так, заключил Патрикеев, то для вас только один путь, туда, на родину, где вы нужны и где ваши способности пропагандиста-агитатора дадут вам возможность выполнить свой долг перед родиной и русским народом»[290].
В конце сентября в помещении общежития неожиданно появился Левитин, уже известный по работе с группой генерала Власьевского, и, вызвав Гольцева, просил его передать Родзаевскому, чтобы тот срочно выехал в Пекин со всеми, кто собирается вернуться в Маньчжурию. Родзаевский пришел в крайнее волнение.
«Если половина того, что мне обещал Патрикеев, будет выполнена, то я уверен, что мое возвращение окажется полезным для антикоммунистической работы.
– Каким образом?
– Патрикеев мне говорил, что мне дадут редактирование газеты под девизом „Мир во всем мире“. Дадут время для пропаганды на радио на ту же тему. Я буду совершенно свободен в передвижении и выборе места жительства. То же самое они гарантируют всем, кто присоединится ко мне… Весьма возможно, они действительно изменились… Если поверят мне хотя бы наполовину, то я смогу постепенно, известными приемами добиться большого доверия, более высокого поста и ответственности, и кто знает, что при благоприятных условиях не повторится что-либо в духе Тухачевского, только в ином, удачном варианте»[291].
День прошел в торопливых сборах, в которых принимали участие сотрудники Родзаевского: Мигунов, Гольцев, Сенжин и Вера Яныпина. Вечером Родзаевский обошел кое-кого и попрощался с ними. О своем отъезде он говорил не всем. На вопрос тех, кто знал о его планах, почему он решил это сделать, он отвечал, что тоска по семье, особенно по больному ребенку, извели его, что были минуты, когда он готов был покончить с собой. Теперь он пришел к твердому решению избавить себя «от кошмара, травли и сознания, что его оставили те, кто еще недавно были его ближайшими и, как казалось ему, верными сотрудниками».
Отъезд был назначен рано утром, не поездом, а на автомобиле, так как Патрикеев считал, что его надо было скрыть от других.
В первом часу ночи Родзаевский через Мигунова вызвал Мартынова и попросил его встретиться еще раз.
«Простите, что я вас побеспокоил, являются новые мысли, новые идеи. Я составил шифр, посредством которого при благоприятной обстановке мы сможем переписываться. Если что-либо случится с нами, поднимите здесь такой шум, чтобы все узнали о коварстве советских властей»[292].
Он долго рассказывал о своих планах, разжигая свое воображение и представляя, как он подъезжает к Харбину, на перроне много народу, он выходит из вагона, все удивляются ему, расспрашивают его. На другой же день он уже целиком в новой работе, призывает весь мир по радио к миру, а эмигрантов – к любви и возвращению на родину.
Родзаевский вернулся в свою комнату часа в четыре утра. О сне он не мог думать. Ему еще хотелось говорить о себе, делиться своими мыслями, проверяя себя, не сделал ли он ошибки, решив возвратиться в Маньчжурию, а затем – в Советский Союз. Он вызвал Г.И. Карнауха и попросил его выйти вместе с ним наружу.
«– Я хочу с вами попрощаться…
– Вот так-то лучше. Именно попрощаться. Больше мы с вами не увидимся… На смерть едете.
– Нет. Мы уезжаем в Шанхай. Недели через две вы получите известие, денежную поддержку, и возможно, что мы прибудем сюда… На вашем лице написано недоверие. Вы не верите, что мы уезжаем в Шанхай через две недели… Мы хотим законспирировать дату нашего отъезда, а потому отсюда уедем сегодня.
– Кого вы хотите обмануть? Я знаю, что вы едете в СССР, и напрасны ваши упования обмануть бдительность советских стреляных воробьев. Все последнее время вас обрабатывали и внушали к себе доверие, показывали вид, что вам верят… Я знаю преданность к вам тех, кто едет с вами, но меня удивляет действие двух лиц, окружающих вас сейчас.
– Из советского консульства?
– Не знаю точно. Не хочу судить. Пока я знал их как верных как будто людей. Одному из них – Мигунову – никогда не доверял, хотя он был вашим адъютантом и вашим доверенным лицом… Я его ни в чем не обвиняю. У меня нет данных. Но чутье, как у вас, как вы говорили, в отношении Матковского. Не подходит он для вас. Вы добрый, отзывчивый, а он груб, знает ваши недостатки и использует их не в вашу пользу.
– Например?
– Например – вождизм. Разжигание ненависти к попутчикам, находящимся в других организациях. У вас этой ненависти нет. Вы быстро отходите. Вспылите и… а он разжигает.
– Это ваша личная неприязнь… Ну а второй?
– Второй? Скажите, неужели Мартынов тоже едет?
– Вы и ему не доверяете? Думаете, что и он работает у красных?
– Этого я не сказал. Я только спросил вас, едет ли он с вами. Мартынов вел большую работу в японских организациях, что и скрывать нельзя и бессмысленно, так как в Харбине об этом расскажут и русские, и японцы, которых захватят красные. Расскажут судебные документы, если не свидетели, и о судебном процессе…[293] В последние дни он около вас, бывает с вами на ужинах с представителями власти… Что же он советует вам? Неужели он едет? А если нет, то почему он с вами на всех заседаниях и знает точно обо всех переговорах?»[294]
Около пяти часов утра из помещения газеты «Возрождение Азии» тихо вышла группа Родзаевского с вещами и направилась к Виктория-Роуд, где их должен был ждать с автомобилем Левитин. Город постепенно просыпался. Слышались еще редкие голоса, бежали разносчики газет, продавцы хлеба, молока, овощей везли свои тележки, выкрикивая названия товаров.
В ожидании автомобиля маленькая группа прохаживалась в переулке вблизи Виктория-Роуд. Как обычно бывает при расставании, все чувствовали неловкость. Говорить было или не о чем, или сказать нужно было так много, что на это уже не осталось времени. Один из молодых людей, Сеньжин, вдруг решил отказаться ехать, сказав, что, пока не спишется с отцом, никуда не уедет из Тяньцзиня.
Родзаевский отнесся к этому совершенно равнодушно, его занимала только своя собственная судьба, на других же заявление Сеньжина произвело неприятное впечатление: казалось, что они сами готовы были изменить свое решение в последнюю минуту. Родзаевский нетерпеливо поглядывал на часы. Он все порывался заговорить о чем-то важном, но только упомянул, что Левитин не хотел, чтобы другие знали об их отъезде.
Некоторое время спустя показался Левитин с автомобилем. Родзаевский поспешно распрощался с немногими провожавшими его и вышел из переулка на Виктория-Роуд. Несколько прохожих китайцев остановились вдали, наблюдая, как в нерешительности и смущении маленькая группа иностранцев возилась около автомобиля, укладывая небольшой багаж в его кузов, не зная, что здесь разыгрывался пролог одной трагедии, эпилогом которой будет показной суд в Москве и расстрел одного из ее участников.
Наконец все уселись. Родзаевский повернул голову, встретился глазами с Мартыновым и сделал движение головой, значение которого было, вероятно, понятно только ему самому. «Увидимся», – сказал он Карнауху.
Левитин завел мотор, автомобиль двинулся.
Двадцатилетнему существованию русского фашизма на Дальнем Востоке пришел конец.