Под таким заглавием К.В. Родзаевский готовил статью, так и не увидевшую свет из-за внезапно разыгравшихся событий, о которых за неделю до этого было бы немыслимо предположить. В ней, помимо описания путешествия в последнем – и единственном – беженском поезде из Харбина, он хотел поделиться своими мыслями и настроениями, связанными с возникшим в нем переломом. Позже, повинуясь глубокому внутреннему чувству, он отобразил свои растревоженные чувства в личном письме И.В. Сталину, в неожиданном, вероятно для самого себя, ином политическом освещении.

В поезде среди других лиц оказались: начальник Бюро генерал Л.Ф. Власьевский с семьей; его сын В.Л. Власьевский с женой; К.В. Родзаевский, М.Н. Гордеев, С. Кудрявцев, А.Н. Мартынов с семьей, И.Г. Карнаух с семьей и молодые последователи Родзаевского: В. Мигунов, В. Гольцев, В. Сеньжин и Вера Яныпина.

Перед отъездом из Харбина Родзаевский послал телеграмму начальнику Бюро по делам эмигрантов в Чунцине, чтобы приготовить к посадке на поезд всех желающих выехать из города. По сведениям, полученным еще в Харбине, группа в тридцать человек собиралась покинуть Чунцинь, но там никто не знал о времени прибытия поезда. Когда поезд прибыл в Чунцинь, японский комендант заявил, что стоянка будет всего несколько минут. На вокзале никого не оказалось, связаться с Бюро не удалось из-за отсутствия времени. Поезд пошел дальше.

В Мукдене пассажирам предложили выделить несколько человек для встречи с эмигрантами, желавшими покинуть город, и закупки продуктов. Вызвался сын генерала Власьевского. С несколькими другими людьми он должен был зайти в отделение Бюро и забрать с собой всех, кто хотел покинуть Мукден. Через некоторое время посланные вернулись, за исключением Власьевского, и сказали, что начальник мукденского Бюро получил из Харбина телеграмму от Матковского с просьбой задержаться на некоторое время до получения инструкций, поэтому он не может уехать с ними. В. Власьевский остался, чтобы подождать помощника начальника Бюро, который отправился домой за вещами, после чего они должны были прибыть к поезду.

Через два часа Власьевский вернулся один, сгибаясь под тяжестью двух набитых чемоданов и больших тюков, в которых оказались меха и большое количество кофе. Еще перед прибытием в Мукден молодой Власьевский собрал среди пассажиров деньги на покупку продуктов. Вернувшись, он заявил, что на покупку продуктов у него не оказалось времени и поэтому возвращает собранные деньги, так как они ему не понадобились. Что же касается тяжело набитых чемоданов и тюков, то он пояснил, что ему удалось по знакомству достать для себя кое-что в одном магазине в счет будущих расплат с главным отделением в Харбине. На вопрос, почему он не привел с собой желавших выехать из Мукдена, включая помощника начальника Бюро, Власьевский ответил, что он ждал их долго, но никто из них не пришел к назначенному месту[279].

Мукден был полон слухов о приближении советских войск. Ожидалось, что город будет захвачен со дня на день. Говорили, что в тылу японских войск появились советские парашютисты.

Настроение у большинства оказалось еще более подавленным. Неудача с посадкой в поезд эмигрантских групп в Чунцине и Мукдене расстроила многих, а спекулятивные сделки молодого Власьевского вызвали глубочайшее возмущение. Невольно заговорили о тех, кто остался в Харбине в силу обстоятельств, своей медлительности и оплошности или по наивному соображению, что с ними ничего не случится.

Среди оставшихся было много лиц, занимавших в прошлом высокое положение, а в эмиграции – ответственные посты в эмигрантских и японских учреждениях. Всем им, возможно, грозили репрессии со стороны советских властей. Генерал Власьевский, сам выехавший под дулом револьвера, успокаивал других, что, по его сведениям, для вывоза их будет предоставлен второй эшелон или выделено несколько вагонов, прицепленных к товарному или пассажирскому поезду. Ему было неловко за своего сына, и он старался смягчить атмосферу раздражения и подавленности.

Поезд стоял еще в Мукдене на запасном пути, когда со станции пришли слухи, что советские войска с запада выходят на Сыпин-гай и если выйдут туда в ближайшие часы, то пересекут путь на Тяньцзинь и захватят харбинских беженцев.

В начале восьмого часа вечера поезд вышел из Мукдена. Стало заметно темнеть. Поезд должен был идти по равнине на юг в сторону Тяньцзиня. Стали показываться горы, леса, река. Затем засверкало что-то необыкновенно яркое, что можно было принять за огненную лаву, стекавшую с горы. Поезд прошел первый туннель, вошел во второй. Опять показалось ослепляющее зарево. Некоторых пассажиров обуял панический страх: они решили, что японцы повели поезд в такое место, где они могут незаметно для всех освободиться от свидетелей многих предосудительных дел японских властей в Маньчжурии. Стали спрашивать сопровождавших японцев, почему поезд идет не на Тяньцзин и что это за место. Поезд медленными рывками приблизился к станции Таканцзы, которая оказалась вблизи корейской границы. На станции ожидала группа японских жандармов и японцы, одетые в штатское платье.

Комендант поезда спрыгнул на ходу и направился к ожидавшей поезд группе, затем скрылся в телеграфной конторе. Один из станционных жандармов вошел в вагон и вызвал проводника. Тот взял свои вещи и вещи коменданта и последовал за жандармом. Загадочность этих движений чрезвычайно обеспокоила пассажиров. Поезд медленно подался назад и перешел на запасный путь. С горы сверкающей огненной лавиной текла расплавленная сталь. Около станции оказался сталелитейный завод. Некоторое время спустя комендант и проводник вернулись со своими вещами, поезд передвинулся с запасного пути и пошел опять в направлении Маньчжурии.

Рано утром вновь показался Мукден, но отсюда поезд изменил направление. Когда показались Фушинские копи, ни у кого не осталось сомнения в том, что он идет на юг. За это время к нелепому слуху о замысле японских властей расплавить в кипящей стали сорок с лишним беглецов из Харбина прибавился слух, что мукденская военная миссия, не желая допустить захвата их советскими или американскими войсками, решила отправить их в Корею, где от них можно было бы отделаться легко и незаметно. Созданные тут же на месте слухи дальше утверждали, что на первой корейской станции комендант поезда на свой страх и риск протелеграфировал в штаб Квантунской армии, прося подтвердить решение мукденской миссии, и что оттуда дали распоряжение вернуть поезд на Мукден и направить его на юг.

К чести японских военных властей в Маньчжурии, следует отметить, что они выделили большой поезд для эмигрантов, рассчитывая, что сотни их, если не тысячи, решат избежать захвата советскими войсками. Большое японское население Харбина осталось на месте, так как не оказалось достаточно вагонов для отправки их в ближайший порт для следования в Японию. Об этом хорошо было известно пассажирам в последнем беженском поезде из Харбина, но они предпочитали создавать и муссировать нелепые домыслы.

Тревога и неизвестность невольно порождают всевозможные слухи. Кое-кто из пассажиров усиленно муссировал слух о выходе советских войск на Сыпингай только для того, чтобы отрезать путь и захватить поезд с беженцами. Другие, не менее панически настроенные пассажиры, готовы были клясться, что на прицепленной к их вагону платформе находились взрывчатые вещества, что это было сделано с целью взорвать весь поезд, как только он попадает под огонь советской артиллерии.

Для успокоения их кто-то перелез на платформу, вскрыл один из ящиков и обнаружил в нем галеты.

На станции поезд с эмигрантами стоял рядом с другими поездами; на открытых платформах и в теплушках, плотно прижавшись друг к другу, сидели японцы, мужчины, женщины и дети, все растерянные и крайне удрученные. Шел дождь.

Сидевшие в закрытых вагонах харбинцы невольно думали о себе и о тех, кто мок под дождем на открытых платформах.

Комендант поезда приказал опустить на окнах занавески, чтобы не привлечь внимания желавших забраться в вагоны. Кто-то пытался проникнуть внутрь, но появились четыре японских жандарма для охраны входов в вагоны до отбытия поезда.

Состояние подавленности продолжало царить в вагонах. Каждый невольно думал о своей судьбе, тревожа себя вопросами, почему она вновь заставляет его бросить все, что он создал за двадцать с лишним лет, и кинуться в неизвестность. Особенно заметно мучился К.В. Родзаевский.

Он тосковал по семье, по жене и детям, которых любил. Он пытался занять себя планами на будущее, начинал мечтать о возобновлении политической деятельности на новом месте, о создании большого издательства, о работе с еще большим горением. Но лицо его становилось грустным, он начинал усиленно мигать глазами, отворачивался, чтобы скрыть волнение и удержать набегавшие слезы.

Чувствовалось, что его охватывали мысли не об издательстве и новой политической работе, а о чем-то совершенно другом. От него постепенно стали отходить его недавние друзья и сотрудники, он это заметил и начал еще больше мучиться.

На одной из станций были получены сведения, что советские парашютисты высадились в Дайрене и что, по слухам, атаман Семенов схвачен и увезен советскими офицерами. На другой станции в вагон вошел японец и, не обращаясь ни к кому в особенности, сказал:

– Приказ Тенноо.

– Какой приказ императора?

– Приказ, манифест, чтобы не продолжать кровопролития.

Японец резко повернулся и вышел, чтобы скрыть свое волнение.

На рассвете поезд прибыл к дачному местечку Пейтахо вблизи Тяньцзиня. Комендант поезда разрешил поднять шторы. Сверкало яркое утреннее солнце, вдали синело море, на рейде стояли пароходы. Можно было выйти на перрон, погулять, купить сигареты. Появились европейцы-дачники. Все казалось мирным и спокойным. Настроение у пассажиров невольно изменилось к лучшему.

Позади остались Маньчжурия, война, советские войска, следовавшие по их пятам карательные отряды, тревога, порожденная внезапным отъездом, медленным движением поезда, невероятными слухами. Перестали встречаться поезда с открытыми платформами, на которых в тесноте и давке, под дождем жались удрученные горем японские беженцы. Нарастала надежда на возможность устройства жизни в новых, свободных условиях.

Над Тяньцзинем тяжело нависли последние дни «футяна», изнуряющего сухого зноя без малейшего дуновения ветра. Это море жадно втягивало в себя раскаленный жар песков из пустыни Гоби. На омертвелых деревьях бессильно висела листва. Дома, конторы, магазины были завешаны циновками. В глубине, в полутьме домов отсиживались измученные зноем жители.

Но все это казалось ничем по сравнению с тем, что осталось позади.