Последние дни Дальневосточной войны оказались для эмигрантской массы в Маньчжурии днями тяжелых испытаний и решений. Войну ожидали все, но никто не предполагал, что она начнется и закончится так молниеносно. Теперь, после четверти века жизни за рубежом, накануне прибытия советских войск надо было разрешить один из тревожных и сложнейших вопросов: с родиной или против нее.
Вопрос разрешился бы просто, если бы находился только в этой плоскости. Прежде всего, если с родиной, какая она теперь? Примет ли она их как блудных сынов в святой простоте библейского всепрощения и любви, или неожиданное примирение произойдет путем вынужденного признания ошибок и грехов прошлого и полуискреннего желания покончить с враждой? Вина прошлого была одинаково на той и на другой стороне, тяжкая вина в отношении всего российского народа и родины. После окончания Гражданской войны, с уходом белоповстанцев в эмиграцию, вина их в отношении родины осталась памятью прошлого. Новой вины на них не было. Можно ли так же уверенно сказать о советском правительстве и правящей в России Коммунистической партии?
Родина – не власть и не партия. Кто же зовет туда этих изгнанников, кто тревожит их, бередит их души, растравляет их раны, кто обольщает образом прежней родины, клянется, что она не изменилась, а осталась такой, какой была в последний день, когда ее рубеж остался позади? Не звучат ли вместо ее ласкающего слух голоса предательства?
За четверть века пребывания за рубежом многое произошло в сознании дальневосточной эмиграции. Географически она была ближе к родине, чем какая-либо другая эмигрантская группа. Особенности Дальнего Востока и Азии оставили ее чужой и чуждой в отношении местного населения, исключая возможность слияния с ним. Пуповина, связывающая с родиной, таким образом, никогда не прерывалась. Гражданская война со всеми ее жестокостями осталась в далеком прошлом. Время залечило многие раны. Дни и годы заполнялись своими собственными заботами, но образ родины не тускнел, память о ней не сгладилась, боль о ней не затихла. Что же касается вины по отношению к родине, то ее можно было только приурочить ко времени Гражданской войны, ко времени трагического ослепления и разгула необузданных стихийных сил.
Все это осталось в прошлом. Тогда был только один выбор из двух сторон, ставка на красное или белое. Разве можно судить за выбор, сделанный сознательно и здраво с чувством долга, с верой в то, что эта, а не другая сторона является справедливой и принесет настоящее счастье родине?
Несмотря на то что вступление Советского Союза в войну ожидалось со дня на день, весть о вторжении в Маньчжурию советских войск вызвала в Бюро по делам российских эмигрантов большое волнение и тревогу. Наутро после начала военных действий начальник Бюро генерал Власьевский поспешил отправиться с запросом в военную японскую миссию, но там было общее смятение, и начальник ее генерал Акикуса просил приехать его позже. Вернувшись в Бюро, Власьевский рассказал о растерянности японских властей, которые все же потребовали от Бюро конкретных выражений взгляда на начавшуюся войну. На вопрос глав отделов Бюро об общем положении Власьевский ответил, что он должен еще повидаться с генералом Акикуса и только тогда можно будет решить, что предпринимать.
У глав отделов Бюро происходили экстренные совещания. В кабинете Родзаевского было особенно многолюдно и собравшиеся горячо обсуждали положение и выходы из него. Одни считали, что следует выждать и не предпринимать опрометчивых шагов: возможно, что советская власть и советские войска изменились, стали не теми, кем были до Отечественной войны, поэтому следует вначале убедиться, так это или нет, а уже потом, в зависимости от обстановки, принимать то или иное решение.
Родзаевский настаивал на необходимости во что бы то ни стало покинуть Харбин, чтобы избежать захвата советскими войсками.
Совещания происходили и в кабинете Матковского, первого заместителя начальника Бюро. Там настаивали на том, чтобы Матковский, будучи в хороших отношениях с генералом Акикуса еще со времени образования Бюро, выяснил с ним обстановку, и если она представляет действительную угрозу, то добился бы от него помощи и средств для эвакуации из Харбина всех желающих до прихода туда советских войск. Обычно спокойный, Матковский нервничал, в спорах почти не принимал участия, но обещал поговорить с Акикуса и просить его о помощи. На вопрос одного из присутствующих, собирается ли он покинуть Харбин, Матковский несколько смутился и ответил, что преждевременно думать об отъезде до совещания Власьевского с Акикуса.
Совещание генерала Власьевского с начальником военной миссии не дало никаких результатов, так как Акикуса никак не мог связаться со штабом Квантунской армии. Он обещал сделать все возможное для тех, кто пожелал бы выехать из Маньчжурии в Китай. Он повторил требование миссии и через Власьевского поручил Родзаевскому составить сообщение на русском языке об отношении Бюро к начавшейся войне и в тот же вечер передать его для русских слушателей.
Генерал Акикуса находился в крайне нервном состоянии: он почти плакал, говоря о возможной капитуляции Японии. Он запрашивал через каждый час штаб Квантунской армии, но телефонная связь была прервана или чересчур загружена.
Родзаевский выработал самостоятельно план ухода из Харбина в случае быстрого появления советских войск. По этому плану все желавшие покинуть Харбин должны быть готовыми к 14 августа. Он обещал добиться от японской военной миссии средств, оружия и продуктов. Бюро должно было приготовить паспорта на чужие имена. Каждый должен был взять с собой как можно меньше вещей и быть одетым в штатское платье. Позже было решено достать через японскую миссию лошадей и в конном строю двинуться на Тяньцзинь. На вопрос, как поступать с семьями, Родзаевский задумался и ответил, что ничего не может сказать. Что же касается его собственной семьи, то он заявил, что еще не говорил с женой, но, видимо, ей придется остаться с детьми в Харбине, так как его младшему сыну не было еще года и он болел.
Наутро после ночного вторжения советских войск в Маньчжурию капитан Кадамо, офицер японской военной миссии, явился в советское генеральное консульство для интернирования его служащих и захвата бумаг. Все важные бумаги были заблаговременно сожжены, но на видном месте было оставлено полторы тысячи анкет, заполненных эмигрантами на предмет перехода в советское подданство. Это было сделано умышленно, с целью вызвать недоверие японских властей к эмигрантам и создать между ними вражду. Кадамо понял это и приказал уничтожить анкеты.
В городе шли аресты ответственных советских граждан, связанных с советским консульством и другими официальными и неофициальными советскими учреждениями. Родственники арестованных осаждали официальные учреждения с запросами о судьбе арестованных и просьбами об их освобождении или передаче вещей и питания. Советские агенты усиленно распространяли слухи об издевательствах и зверском отношении японских властей к арестованным.
Все говорили только о войне и неминуемом появлении советских войск в Харбине. Город был полон слухов, один нелепее и противоречивее другого. Говорили о грабежах, насилии и разбое, чинимых советскими солдатами над мирным русским и японским населением, и в то же время об их высокой дисциплине. Говорили о жестоких боях в районе Мулинских копей, города Муданьзян, около станции Аньда, в районе Хайлара и Трехречья. Говорили о пассивности японских войск и в то же время об их упорном сопротивлении. Бывшие военнослужащие, забыв о своем положении, обсуждали на все лады особенности этой войны: не было слышно артиллерийской канонады, и не было видно авиации.
Поездное движение на КВЖД прекратилось почти совершенно. Изредка проходили поезда в четыре-пять вагонов от узловых станций для доставки продуктов, срочных грузов, рабочих.
На второй день после начала войны в Бюро еще не было выяснено, что следовало ожидать от японских властей и что предпринимать самим. Среди руководителей Бюро мнения разделились, и каждая сторона считала себя правой. Одни говорили, что советские войска ведут себя настолько образцово, что нет никаких оснований ожидать какого-либо произвола в отношении эмигрантов. Они подкрепляли себя доводами о духовном перерождении советской власти, о восстановлении в Советской армии прежней императорской формы и приводили слова советских консульских служащих, что теперь нет ни советских людей, ни эмигрантов, а только одни русские. Другие с не меньшей убедительностью и упорством настаивали на необходимости бросить Харбин и другие маньчжурские города до прибытия туда советских войск. Они приводили заверения генерала Акикуса, что он предоставит возможность выехать из Харбина за пределы Маньчжурии всем, кто не хочет попасть в советский плен. Им не верили, считая, что в связи с неминуемой капитуляцией Японии у Акикуса было много своих забот и горя, чтобы заботиться еще об эмигрантах.
Все знали, что наступили последние дни. Невероятно увеличилась спекуляция. Продавали все, что могли. Спешно скупали американские доллары, продавали золотые рубли, накупали золото, драгоценные вещи.
Вечером 11 августа вновь появились настойчивые слухи о готовности Японии капитулировать. Вопрос о спешном отъезде из Харбина тех, кто не мог оставаться в городе, принял еще большую остроту. В это время стало известно, что японская военная миссия готова помочь всем желающим выехать за пределы Маньчжурии.
На другое утро были получены дополнительные сведения, что будет подан особый поезд, посадка на который назначена в тот же день в восемь часов вечера. Накануне в помещении Бюро жгли архивы. Продолжались бесконечные совещания, была открыта запись на места в поезде. Разноречивые слухи возросли во сто крат. Один из служащих Бюро передал только что полученный слух о том, что японцы собираются ликвидировать в дороге выехавших из Харбина. Его слушали, принимали слух за правду и отказывались записываться на эмигрантский поезд.
Одни считали рискованным ехать в неизвестность, бросать насиженные места, семьи. Другие прямо заявляли, что не собираются никуда ехать, а предпочитают ждать советских войск, веря, что они придут не как поработители, а как освободители. Третьи еще не пришли к решению, собираться или нет, хотя до отхода поезда оставалось мало времени. Четвертые говорили, что они придут вовремя к поезду, и просили сохранить за ними места. В последнюю минуту оказалось, что они изменили свое решение ехать.
Кассир Бюро, Краснов, инвалид Гражданской войны, с трудом волочивший искалеченную ногу, на вопрос, едет он или нет, ответил: «Не могу решиться. Все равно, погибнуть здесь от чекистской пули или где-нибудь в пути. У меня трое детей, больная жена, есть малыши. Куда я тронусь с этим грузом!»
Вначале предполагалось просить военную миссию предоставить несколько поездных составов для эвакуации эмигрантов. Когда выяснилось, что записалось всего 120 человек, решено было не беспокоить больше миссию.
Одним из сомневающихся вначале, казалось, был и Родзаевский. На вопрос, не раздумает ли он в последнюю минуту, он поспешил заверить, что он и его ближайшие сотрудники – их оказалось двое молодых людей и одна девушка, его восторженная поклонница, – пришли к твердому решению ехать. Его тревожило только то, что его семья не могла ехать с ним, а должна была остаться дома. На подобный вопрос Матковский ответил, что решил ехать вместе с семьей, но некоторые обстоятельства могут временно задержать его. Слова его звучали неуверенно, он чувствовал себя неловко. «Есть слухи, – добавил он, – что сразу по оставлении японцами Маньчжурии сюда войдут американские войска, что гарантирует населению покой и безопасность».
В городе нарастала тревога. Японские власти усилили охрану порядка, ожидая, что перед приходом Советской армии в городе начнутся грабежи и бесчинства. Говорили о том, что в город проникло много корейцев и просоветски настроенных китайцев, готовых воспользоваться замешательством японских властей.
В условленное время на харбинский вокзал собралось всего около двадцати человек из ста с лишним записавшихся. Назначенный миссией японец-проводник провел их к поезду, состоявшему из одного вагона второго и нескольких вагонов третьего класса.
Затем прибыл японский советник Бюро Акаки, который узнав, что некоторые ответственные лица Бюро в последнюю минуту изменили свое решение ехать, отправился за ними сам, чтобы доставить их к отбытию поезда.
Вслед за Акаки явился Матковский. Он быстро прошел по вагонам, осматривая собравшихся. На вопрос об отъезде он ответил, что по настойчивому желанию японской военной миссии он остается на посту исполняющего обязанности начальника Бюро, чтобы ведать делами эмигрантов до прихода советских властей.
Одним из последних прибыл с семьей генерал Власьевский. Он был крайне недоволен тем, что на его квартиру прибыл Акаки и, почти угрожая револьвером, заставил его собраться и прибыть к поезду. Затем появилось еще несколько человек, включая М.Н. Гордеева, бывшего начальника экономического отдела Бюро, и С. Кудрявцева, заменившего его на этом посту. Они также прибыли на вокзал под форсированным давлением Акаки.
Вместо записавшихся накануне 120 человек собралось чуть более одной трети. Далеко за полночь явились японский комендант и проводник, назначенные сопровождать поезд до места назначения, о котором никто не имел никакого представления. На рассвете 13 августа поезд отбыл. Вместо предполагаемого массового исхода эмиграции из Харбина в нем оказалось сорок с небольшим человек.