Были семилетние войны, были войны тридцатилетние, были короткие и затяжные, но ни одна война, продолжавшаяся всего одну неделю, не вызвала столько последствий, как советско-японская война в августе 1945 года. Возможность военного столкновения с вышедшей на Азиатский континент Японией всегда занимала умы советских правителей.
Еще в ноябре 1937 года Сталин неожиданно пригласил к себе советника китайского посольства в Москве Чан Чуна и после выражения симпатии и похвалы китайскому народу за то, что тот «воевал хорошо и стойко», сказал ему, что, если положение окажется не в пользу Китая, Советская Россия готова будет объявить войну Японии[232].
Положение изменилось менее чем через два года, когда после заключения советско-германского договора о взаимной помощи советское правительство сделало один из своих очередных политических вольтов.
Весной 1940 года через своего генерального консула в Шанхае советское правительство заявило, что в подходящий момент оно признает созданное Японией марионеточное правительство Ван Цзинвэя. Это заявление было сделано после секретного соглашения Японии и Советского Союза о разделе Китая: Советскому Союзу отводились Внешняя Монголия, Синьцзян, Тибет и северо-западный район в провинции Шэньси.
Оглашение секретного сговора, после опубликования в Гонконге «Соглашения об установлении новых отношений между Японией и Китаем», не остановило советское правительство от дальнейшего сближения со своим дальневосточным соседом: на следующий год оно заключило с ним пакт о ненападении. Двумя годами позже Сталин отказался принять участие в Каирской конференции на том основании, что в ней кроме президента Рузвельта и премьера Черчилля принимал участие президент Китая Чан Кайши. Сталин не хотел дать повода Японии истолковать превратно его встречу с Чан Кайши и этим причислить Советский Союз к разряду ее врагов. Такой щепетильности у Сталина не оказалось, когда за спиной совещавшихся в Москве глав Генеральных штабов Франции, Англии и Советского Союза о мерах обуздания Гитлера он заключил с последним союз священной дружбы и договор о ненападении. В письме к Черчиллю накануне Тегеранской конференции, подтверждая свое участие, Сталин обусловил, что в ней «должно быть абсолютно исключено участие представителей любой другой державы»[233].
На Тегеранской конференции (декабрь 1943 года) Рузвельт, Черчилль и Сталин всесторонне обсудили дальневосточный вопрос и послевоенное распределение территорий, отвоеванных у Японии. Сталин проявил больше интереса к вопросу о территориях, чем к планам Рузвельта и Черчилля о совместных действиях с Чан Кайши. За десять месяцев до этого (после конференции в Касабланке в январе 1943 года) Сталин отказался от предложения американского правительства обсудить возможность совместного выступления против Японии[234].
Позже, во время московского совещания министров иностранных дел Молотова, Идена и Халла (октябрь 1943 года), Сталин впервые заявил последнему, что, когда будет побеждена Германия, Советский Союз, возможно, присоединится к союзникам в войне против Японии[235].
На Тегеранском совещании Сталин умышленно умалил тихоокеанские военные операции Соединенных Штатов, хотя американский Военно-морской флот и морская пехота уже захватили Бугенвиль и Гильбертовы острова и готовились к десантным операциям на огромном пространстве Маршалловых островов. Президент Рузвельт сообщил о готовящихся военных операциях американского Военно-морского флота в Тихом океане и об англо-американском плане операций в Бирме для открытия сухопутного пути для снабжения Китая и дальнейшей помощи Чан Кайши. Президент также поведал о готовности Америки и Англии летом 1944 года высадиться огромными силами в Нормандии.
Сталина мало интересовали военные дела союзников в Азии. Поскольку японские военные силы были заняты на юге, в Китае и на десятках тихоокеанских островов, он считал, что советский Дальний Восток находится в сравнительной безопасности. Но принятое решение союзников открыть второй фронт в Европе для совместных сухопутных операций против Германии представляло для Советского Союза исключительную важность, так как оно обеспечивало разгром Германии.
На одном из завтраков во время Тегеранской конференции Рузвельт и Черчилль еще раз вернулись к положению на Дальнем Востоке, чтобы выяснить степень заинтересованности Советского Союза в послевоенном расчленении Японской новоприобретенной империи.
Маньчжурия, Формоза, Пэнху (Пескадорские острова) должны были быть возвращены Китаю. Что же касается других северных владений Японии, таких как Южный Сахалин и Курильские острова, то Рузвельт и Черчилль хотели знать, что думает об этом Сталин. Здесь невольно поднялся еще раз вопрос об участии Советского Союза в войне против Японии, и Сталин подтвердил свое раннее заявление уже в более определенной форме, что после поражения Германии советские войска будут брошены против Квантунской армии в Маньчжурии.
По собственному почину Рузвельт и Черчилль подняли вопрос о выходе России к теплым морям. Сталин не замедлил откликнуться и спросил Черчилля о Дарданеллах – чувствительном в то время месте для Англии – и о пересмотре Севрского соглашения. Черчилль ответил, что если они собираются вовлечь Турцию в войну против Германии, то это не время для пересмотра дарданелльского вопроса. Сталин продолжал настаивать, что рано или поздно он должен быть пересмотрен. Видя, что страсти начинают разгораться, Рузвельт поспешил переменить опасную тему разговора и заговорил об открытии Балтийского моря со всеми его портами и Кильским каналом для свободной навигации всех стран мира. Президент также заметил, что Дарданеллы должны быть открыты для свободного плавания коммерческих судов всех стран. На запрос Сталина, относится ли это и к советским коммерческим кораблям, Рузвельт ответил утвердительно.
Затем Сталин спросил, что мог бы получить Советский Союз на Дальнем Востоке. Черчилль откликнулся вопросом: а что он имеет в виду? Сталин скромно заметил, что лучше подождать, когда Советский Союз вступит в войну и тогда ответить на его вопрос, но тут же, как бы про себя, добавил, что у Советского Союза нет хорошего, открытого целый год порта. Владивосток замерзает на несколько зимних месяцев, к тому же заперт Цусимским проливом. Рузвельт заметил, что на Дальнем Востоке можно было устроить то же самое, что он предлагал в Балтийском море, то есть создать свободный порт, и назвал Дайрен (Дальний).
Продолжая игру, Сталин ответил, что вряд ли это понравится Китаю, на что Рузвельт возразил, что Китай ничего не будет иметь против, если Дайрен, как свободный порт, будет находиться под международным контролем.
В дальнейших переговорах подробнее выяснились расчеты советского правительства на Дальнем Востоке: свободный порт в Дальнем, Южный Сахалин и Курильские (Алеутские) острова. Сталин согласился, что Китайско-Восточная железная дорога должна быть передана Китаю. В этой фазе не было еще никаких упоминаний о советском влиянии на Дальнем Востоке, вознаграждении Советского Союза за вступление в войну против Японии и о положении Монголии. Только через год Сталин спохватился и заявил, что единственное, о чем он еще не сказал до этого, – это признание Китаем существующего режима в Монголии.
Президент Рузвельт остался доволен малыми размерами советских условий. Он ожидал, что Сталин предъявит другие территориальные требования. Он был также доволен, что Сталин и Чан Кайши разделяли общий взгляд на послевоенные проблемы Дальнего Востока, и был уверен, что между ними не будет никаких затруднений в разрешении дальневосточных дел после поражения Японии.
«С таким взглядом на будущее оказалось совершенно естественным для американского правительства не изменять своих военных планов в отношении Дальнего Востока и ранней оккупации тех территорий, из-за которых возможно было бы возникновение споров в будущем»[236].
Это «совершенно естественно» явилось ключом к той ничем не оправдываемой трагедии, которая разыгралась в Китае через несколько лет после окончания Тихоокеанской войны.
Вопрос об участии Советского Союза в войне против Японии был поднят вновь осенью 1944 года. В телеграмме Сталину Черчилль пространно доказывал необходимость совместных действий: «Самым серьезнейшим образом я желаю – и я знаю, что желает этого и президент, – участия Советской России в войне против Японии, как вы обещали это сделать после разгрома Германии. Открытие советского военного фронта против Японии заставит ее пылать в пожарах и обливаться кровью от усиленных воздушных налетов, что в значительной степени приблизит ее поражение. Судя по всему, что я знаю о положении в Японии и о чувстве безнадежности, которым подавлен народ, я считаю, что, как только будут разбиты нацисты, совместное требование трех наших великих держав Японии сдаться явится решающим фактором. Конечно, мы все должны включиться в эти планы…»[237]
В осторожном ответе Сталин заговорил о больших трудностях, с которыми приходится сталкиваться советским войскам в Восточной Германии, а на риторический запрос Черчилля отозвался одной фразой: «Наша позиция в отношении Японии продолжает оставаться такой, какой была в Тегеране».
Одновременно Черчилль писал Рузвельту: «Нам необходимо уточнить время, когда после падения Германии внушительная Красная армия будет готова выступить против японцев на границах Маньчжурии».
Прибыв в Москву для совещания со Сталиным (в середине октября 1944 года), Черчилль сразу же попытался добиться от него приблизительного срока выступления Советского Союза против Японии.
Сталин уклонился от прямого ответа, но вскользь упомянул о нескольких месяцах после поражения Германии; «пока же Советский Союз будет накапливать военное снабжение, продовольствие и горючее на Дальнем Востоке». Он согласился предоставить дальневосточные воздушные базы американским военно-воздушным силам.
Относительно войны он заметил, что предпочел бы неожиданное нападение японских войск на Красную армию, что заставило бы последнюю воевать с большей готовностью. «Советские люди предпочитают знать, за что они воюют»[238].
На другой день вопрос о совместном выступлении на Дальнем Востоке был поднят на детальном обсуждении в присутствии военных экспертов. На запрос Сталина относительно наиболее выгодного применения советских войск генерал Джон Р. Дин, глава американской военной миссии в Москве, представил американские соображения:
1. Усиление обороны полуострова, на котором находится Владивосток, и Великого Сибирского пути;
2. Совместные выступления против Японии советского и американского Военно-воздушных флотов с дальневосточных и камчатских баз;
3. Морская и воздушная блокада Японии и пресечение ее связи с азиатским материком;
4. Открытие и защита морского пути между западным побережьем Америки и Приморской областью, военная оккупация советскими войсками Южного Сахалина;
5. Уничтожение японских сухопутных войск в Маньчжурии должно быть главным заданием советских войск.
Американские пожелания были приняты полностью. Генерал Антонов, тогда еще помощник начальника Генерального штаба, представив план наступления на Маньчжурию с пяти различных мест, определил количество японских вооруженных сил в Маньчжурии в сорок – пятьдесят хорошо вооруженных дивизий. Позже выяснилось, что эти данные были умышленно превышены; на самом же деле к началу советско-японской войны численность Квантунской армии не превышала даже половины того. Лучшие части ее были переброшены на защиту Филиппин и Формозы и в Маньчжурии оставались только второочередные войска.
Для противопоставления этим силам равных советских сил, Антонов считал, что тридцать красноармейских дивизий, расквартированных на Дальнем Востоке, должны быть увеличены, по крайней мере, вдвое. Здесь же были согласованы совместные операции значительных американских и советских военно-воздушных сил, а время выступления советских войск намечено через три месяца после падения Германии. Сталин подтвердил это лично: «Три месяца – да. После накопления снабжения, через несколько месяцев»[239].
На следующий день были окончательно выработаны все детали. По просьбе Сталина американское правительство должно было доставить в Приморье несколько сот четырехмоторных бомбардировщиков и инструкторов для подготовки советских летчиков к полетам на них. Американскому Военно-воздушному флоту должны были быть предоставлены воздушные базы в Приморье и на Камчатке.
Советский Союз приготовил длинный список необходимого американского снабжения, свыше одного миллиона тонн, в добавление к тому снабжению, которое уже было обусловлено раньше. Через посла Харримана Сталин запросил, намерено ли американское правительство вести совместные сухопутные операции в Маньчжурии, попутно развивая перед ним свои стратегические соображения:
«Если мы думаем серьезно о поражении Японии, мы не должны ограничиваться только Маньчжурией, а должны нанести прямые удары в различных направлениях и развить фланговые движения для ударов на Калган и Пекин. Нападение только на Маньчжурию не даст желаемых результатов. Я полагаю, что главные бои разовьются не столько в Маньчжурии, сколько на Юге, где могут оказаться японские войска, отступающие из Китая. Проблема, с которой мы встретимся там, это предотвращение попытки японских войск проникнуть из Китая в Маньчжурию. Нашей задачей поэтому будет сорвать расчеты японских властей в Маньчжурии заручиться поддержкой японских войск из Китая[240].
В американских планах Соединенных Генеральных штабов ничего не говорилось о совместных сухопутных операциях в Маньчжурии и Северном Китае. Говорилось только об общих предположениях, что «американские силы отрежут японские сухопутные силы на южных островах, а советские отрежут их в Китае. Советский военно-морской флот захватит северные порты в Корее, а американский появится в Японском море».
Президент Рузвельт и главы Соединенных Генеральных штабов США, приняв с энтузиазмом программу действий советских войск в Маньчжурии, исключили необходимость высадки больших сухопутных американских сил в Китае и Маньчжурии.
«Американское правительство настолько было удовлетворено развитием подготовки советских войск к выступлению в Тихоокеанской войне, что не обратило внимания на намек Сталина на то, что советское правительство ожидает вознаграждение за свое участие»[241].
После заверения своих западных союзников о намерении Советского Союза выступить против Японии Сталин заговорил об условиях: «…Мы должны принять во внимание некоторые политические вопросы. Мы должны знать, ради чего мы будем воевать. У нас имеются известные требования к Японии».
После Второй Квебекской конференции (сентябрь 1944 года) и октябрьских переговоров в Москве американского посла Харримана и генерала Дина со Сталиным, когда уже полностью выяснился размер советского участия в войне против Японии, американское военное командование еще считало, что после поражения Германии понадобится полтора года для окончания Тихоокеанской войны. Тогда еще не было возможности предугадать время конца войны в Европе, хотя не было уже никаких сомнений в победе союзников. Никто, однако, не предполагал, что она наступит в течение ближайших месяцев.
Советское командование исчисляло состав Квантунской армии в миллион с лишним человек, не считая 170 000 армии Маньчжоу-Го и 200 000 полицейских и жандармских отрядов общей численностью почти в полтора миллиона человек. По его подсчетам, в непосредственной близости к Маньчжурии было от 700 000 до 800 000 японских солдат из оккупационной армии в Китае[242].
Советское правительство преднамеренно повышало численность японских вооруженных сил, с которыми Красная армия должна была столкнуться на полях Маньчжурии: это поднимало цену советского выступления в войне против Японии и в известной мере подравнивало СССР к гигантским операциям американских вооруженных сил в бассейне Тихого океана; в связи с этим увеличивались американские поставки по ленд-лизу и советские требования на вознаграждение политического и материального характера.
За период начиная с лета 1944 года и заканчивая Ялтинской (Крымской) конференцией в феврале 1945 года сталинская политика в отношении Дальнего Востока подверглась различным изменениям и походила скорее на умышленную игру, чем на нормальную фазу международных отношений. Одним из объектов ее был вопрос о предоставлении приморских или камчатских баз американским Военно-воздушным силам.
После общего соглашения на Тегеранской конференции о совместных действиях против Японии американское правительство представило Москве ряд запросов. Своевременно отметить, что в своих мемуарах Черчилль всегда подчеркивал, что тихоокеанские операции – дело Америки, и Англия, принимая в них участие и неся посильное бремя, предпочитает оставаться в стороне от руководящей роли, предоставляя ее американскому военному командованию. Позже это дало ему возможность умыть руки и отвлечь от себя ответственность за предоставление Сталину чрезмерно легкой добычи.
Подготовительные советско-американские переговоры о совместных военных действиях в Тихоокеанской войне заканчивались обычно ничем. В военных и правительственных кругах Англии и Америки создалось убеждение, что Советский Союз не собирается выступать против Японии, пока последняя еще была сильна. За судьбу своего Дальнего Востока Советский Союз уже не опасался, видя, как распылены были вооруженные силы Японии по тихоокеанским островам и как безвылазно застряли они в Китае.
Советскую практику затягивания переговоров, топтания на месте и нарочитого вовлечения их в тупик нельзя поэтому объяснить ничем иным, как преднамеренной игрой с расчетом оттянуть момент вступления в войну до наиболее удобного времени, и как можно больше выиграть от этого предприятия[243].
Президент Рузвельт пытался несколько раз добиться от Сталина и Молотова конкретных данных о сроке выступления советских войск против Японии. После ряда попыток избежать прямого ответа Сталин заявил, что Советский Союз не в состоянии начать действий против Японии, так как значительная часть дальневосточных первоочередных дивизий была переброшена на прорыв и снятие блокады Сталинграда и другие важные театры войны. Что же касается совместных действий советских и американских военно-воздушных сил, то Сталин считал, что первые должны быть сперва снабжены новыми истребителями и бомбардировщиками, а кроме того, четыре пехотных корпуса должны быть переброшены на Дальний Восток. Пока же это не было возможно, так как Германия еще продолжала представлять мощную военную силу. Сталин считал, что эти совместные операции возможны не раньше чем через несколько месяцев, то есть летом 1944 года.
Относительно же предоставления советских баз Сталин ответил, что он готов это сделать для трехсот американских бомбардировщиков. Но вопрос оставался открытым, где отвести такие базы, на Камчатке или в районе Владивостока. Для решения этого вопроса Сталин обещал вызвать в Москву для личных переговоров командующего советскими Военно-воздушными силами на Дальнем Востоке. Тогда возможно будет выбрать уже существующие базы или если этого окажется недостаточно, то выстроить новые. Здесь Сталин поспешил заметить, что если Япония решится первой броситься в войну против Советского Союза, то эти базы могут быть потеряны[244].
Затем последовал период столь характерного для советских вождей отвиливания от ранее данных обещаний. На повторные запросы Харримана относительно баз следовал один и тот же ответ Сталина: еще не прибыл командующий Дальневосточными военно-воздушными силами. Молотов попросту уклонялся от каких-либо ответов.
Пока повторялись эти запросы, советское правительство успело заключить с Японией два новых соглашения: о праве на рыболовство в советских водах сроком на пять лет и о ликвидации некоторых японских концессий на Северном Сахалине.
В правительственных кругах Америки приняли это как соображения советского правительства: что выгоднее для него – договоры или война с Японией?
Настоящая причина затягивания этих переговоров заключалась в нежелании советского правительства допустить пребывание даже небольшого количества американских военных сил на территории советского Дальнего Востока. Подозрительность советских вождей усиливалась еще и тем, что западные союзники откладывали начало десантных операций для открытия Западного фронта. Поэтому они предпочитали ждать, накапливая тем временем американское военное и техническое снабжение, рассчитывая только в наиболее удобный момент выступить самостоятельно против Японии.
Поэтому становится понятным, почему напоминания американского правительства о воздушных базах в Приморье и о совместных воздушных и морских операциях не вызывали никакого отклика у советских вождей. У Сталина раз прорвалось замечание, что в случае войны с Японией Советский Союз не ограничится игрой на второй скрипке.
Затем совершенно неожиданно Сталин по собственному почину поднял вопрос о предоставлении американцам шести или семи аэродромов в окрестностях Владивостока и заговорил не только о снабжении их американскими средствами морским путем через Тихий океан, но и о присылке нескольких сот четырехмоторных американских бомбардировщиков для замены двухмоторных самолетов, какими была оснащена советская дальневосточная авиация. Харриман заверил Сталина, что американское правительство только и ждет его слов, чтобы договориться обо всех технических деталях.
От прямого ответа Сталин отделался фразой: «Не будем терять времени, чем скорее мы начнем переговоры, тем будет лучше». Но дальше этого дело не пошло[245].
Посол Харриман рекомендовал урезать доставку в Советский Союз некоторых индустриальных товаров, не связанных с ведением войны, в целях давления на советское правительство. Осенью 1944 года, после Квебекской конференции, Харриман опять напомнил Сталину о желании президента начать переговоры и подготовку к совместным тихоокеанским операциям. Сталин ответил, что он все еще настороже и не хочет вовлечь себя в войну раньше времени, но все же спросил Харримана, что имеет в виду президент – назначение точного срока вступления СССР в войну или только разработку планов? Харриман ответил, что разработка планов сначала, а затем уже определение срока.
Тогда Сталин спросил, считают ли президент Рузвельт и премьер Черчилль вступление СССР в войну против Японии таким важным, и если так, то нет ли у них каких-либо перемен по этому поводу. На заверения Харримана, что никаких перемен нет, Сталин возразил, что он считает странным, что в совместном письменном обращении Рузвельта и Черчилля к нему о планах быстрого и победоносного окончания войны с Японией ничего не говорится об участии советских войск, словно это участие совершенно не принималось в расчет. Харриман ответил, что ни Рузвельт, ни Черчилль не могли говорить об участии советских сил, не получив от него никакого определенного ответа, а тем более говорить о составлении плана совместных операций, не зная, какое количество войск СССР готов был выставить против Японии.
Сталин подчеркнул, что советское правительство должно знать наперед, что союзники имеют в виду и какие задания должны выполнять советские войска. Харриман ответил, что обо всем будет договорено, как только советское правительство решит начать переговоры с соединенным англо-американским командованием. Сталин и на этот раз не дал никакого прямого ответа, но продолжал спрашивать Харримана, имеют ли в виду американцы только воздушные базы в Приморье или активное выступление советских вооруженных сил в Тихоокеанской войне. «Президент Рузвельт предполагал подобное выступление, на что советское правительство дало свое согласие. Но, впрочем, добавил он, если Соединенные Штаты и Великобритания желают поставить Японию на колени без участия советских вооруженных сил, советское правительство готово согласиться и на это».
Еще задолго до этой встречи Харримана со Сталиным президент Рузвельт обрисовал то политическое положение в Китае, которое он считал идеальным для успешного завершения войны с Японией. Он считал, что деление Китая на враждующие фракции только умаляет его роль в борьбе против Японии, поэтому советское правительство должно оказать влияние на китайских коммунистов и удержать их от вражды с Гоминьданом, а с другой стороны, проявить терпение в разрешении вражды Чан Кайши с главами китайской компартии. Президент Рузвельт считал Чан Кайши единственным лицом в Китае, способным объединить страну и удержать ее от пагубных последствий гражданской войны.
Когда Харриман передал об этом разговоре Сталину, последний ответил, что он не может не согласиться с доводами президента и также считает Чан Кайши лучшим человеком при существующем положении – «к несчастью, нет никого лучше, поэтому следует его поддержать».
После этих слов у Харримана создалось впечатление, о котором он сообщил президенту, что «Сталин хочет подготовить такую обстановку в Китае, при которой будет возможно совместное выступление против Японии советских и китайских вооруженных сил»[246].
Через некоторое время после этих разговоров генерал Патрик Хёрли, американский посол в Китае, и Дональд Нельсон, представитель правительства США, по пути в Чунцин остановились в Москве, где обсудили с Молотовым все фазы советско-китайских взаимоотношений. Здесь выяснились некоторые неожиданные подробности: советское правительство было задето «неблагодарностью Китая и Чан Кайши»; первый не отблагодарил его за то, что оно воздержалось от вмешательства в китайские внутренние дела, а второй не отблагодарил за «оказанное советскими властями в Китае содействие в освобождении его во время Сианского путча в 1936 году».
Разговор о Китае дал возможность Молотову высказать парадоксальный взгляд на китайских коммунистов. Начал он с жалобы, что многие незаслуженно упрекают советское правительство во вмешательстве во внутренние дела Китая, что дает ему возможность снять с себя какую-либо ответственность за политическое положение в Китае. Что же касается китайских коммунистов, продолжал Молотов, то они не являются коммунистами в подлинном смысле слова, а просто людьми, недовольными существующим порядком. Если американское правительство окажет помощь этим так называемым коммунистам, то число их в Китае сразу понизится; оно понизилось бы и в том случае, если правительство Чан Кайши взяло бы на себя заботу о китайском народе. Молотов заметил, что советское правительство было бы весьма довольно, если бы Америка помогла китайскому народу подняться на ноги[247].
Парадоксальный взгляд Молотова на китайских коммунистов произвел на Хёрли глубокое впечатление. Позже это помогло создать впечатление и у следующих американских деятелей, включая генерала Маршалла, что «китайские коммунисты – всего-навсего безземельные крестьяне, ищущие аграрных реформ».
Опубликование секретной части Ялтинского соглашения год спустя после встречи президента Рузвельта с Черчиллем и Сталиным вызвало много разноречивых и противоречивых комментариев. Рузвельта уже не было в живых, он умер через два месяца после окончания конференции. Защитники конференции и, следовательно, Рузвельта считали, что она привела к более тесному содружеству участников антигитлеровской коалиции и к более широкому пониманию критических проблем послевоенного мира и способов их разрешения. Мнение противников можно выразить в следующих словах: «Ялтинская конференция явилась полем сражения, на котором впервые разыгралась холодная война между Советским Союзом и западными державами… тайным полем брани, на котором бдительность наших вождей оказалась притупленной заботами о своих собственных проблемах, а они сами оказались под тяжелым давлением преждевременно рожденных выводов, вроде того, что СССР находился в стане верных и надежных союзников»[248].
За две недели до конференции, вступая в четвертый раз на пост президента Соединенных Штатов, Рузвельт заявил: «Мы не добьемся вечного мира, если будем подходить к нему с подозрительностью, недоверием и страхом». Продолжая свою вступительную речь, он сказал: «В жизни есть долины и вершины, но важно помнить, что ход цивилизации всегда идет в гору, что линия, проведенная через долины и вершины столетий, неизменно восходит вверх».
Восхождение «по вершинам столетий» не только явилось ключом к участию Рузвельта в этом его последнем и наиболее ответственном международном деле, но и дало объяснение вольным и невольным ошибкам, совершенным им на Ялтинской конференции.
В отличие от Тегеранской – целиком военной, Ялтинская конференция была посвящена более мирным целям: послевоенным проблемам Европы, судьбе Германии, делению ее на оккупационные зоны четырех союзников антигитлеровской коалиции, политическому и правовому положению освобожденных стран Восточной и Юго-Восточной Европы, влиянию на них Советского Союза и так далее.
Поражение Германии было уже признанным фактом, но в феврале 1945 года никто еще не предполагал, что оно произойдет в течение ближайших трех месяцев.
Каждый из трех участников конференции ожидал от нее разрешения своих собственных проблем.
Для президента Рузвельта это сводилось к сглаживанию значительных шероховатостей с советским правительством в деле создания Организации Объединенных Наций и к выступлению Советского Союза против Японии.
Черчилль считал, что без предварительного разрешения вопросов о Германии и Польше, об участии Франции в послевоенном балансе сил в Европе, о влиянии Великобритании на Балканах и в некоторых странах Ближнего Востока было бы преждевременно создавать международную организацию типа Объединенных Наций.
Сталина в первую очередь занимало три вопроса: послевоенная экономическая реконструкция Советского Союза за счет германских репараций и возможных американских займов; наиболее выгодное вознаграждение за участие в войне против Японии; создание зависимых правительств в странах Восточной и Юго-Восточной Европы, то есть насаждение в них коммунистического режима для укрепления безопасности Советского Союза и пресечения возможности новой угрозы со стороны Германии.
За месяц до начала Ялтинского совещания, несмотря на данное обещание президенту Рузвельту и настойчивую просьбу последнего не предпринимать самостоятельных шагов в Польше, Сталин поспешил признать прокремлевский Люблинский комитет как законное польское правительство. Закулисные маневры Сталина в Европе определили характер конференции и дали особое направление ходу ее работы, почти вытеснив обсуждение вопроса о Тихоокеанской войне и дальневосточных проблемах.
Только к концу конференции были включены в повестку совещания два параграфа, из которых один касался вопроса «о совместных действиях с другими заинтересованными странами Тихого океана для оказания и развития неослабевающего давления на Японию в целях поражения ее военной мощи и занятия позиций, с которых необходимо форсировать ее капитуляцию»; под другим параграфом значилось: «Как только позволит германское положение, переброска сил с Европейского театра войны на Тихоокеанский театр и Дальний Восток должна получить наивысшее первенство после принятия во внимание всех уже оговоренных и самостоятельно вытекающих обстоятельств». Расшифрованная простым житейским языком, эта смесь казенной витиеватости с подобием изречения дельфийского оракула означала вовлечение Советского Союза в войну против Японии.
На заседаниях Ялтинской конференции (4–11 февраля 1945 года), происходивших в главном зале и биллиардной покойного государя в Ливадийском дворце, разгром Германии обсуждался как уже совершившийся факт, хотя за два месяца до ее созыва широкое наступление фельдмаршала Рундштедта в арденнских лесах показало, что германская армия была еще в состоянии вести мощные контрнаступления.
Что же касается Японии, то окончание войны с ней предвидели не раньше чем через полтора года после разгрома Германии. Таким образом, на очереди оставалась Япония, потерявшая уже много, но все еще упорная в решительности продолжать войну в надежде на то, что путем оттягивания ее конца она добьется от западных держав мира на более приемлемых для себя условиях.
Перед началом Ялтинской конференции начальники американских Генеральных штабов приготовили для президента Рузвельта доклад, в котором, кроме установления приблизительного срока окончания войны с Японией (не раньше поздней осени 1946 года), были представлены различные способы достижения этой цели, как, например, усиление разрушительных воздушных налетов на японские города, возможность мирных переговоров со стороны японского правительства, участие советских войск и десантные операции в самой Японии.
Этот доклад был основан на документе, подготовленном осенью 1944 года разведывательным отделом штаба военного министерства США, который, по мнению начальников Генеральных штабов армии, флота и воздушных сил, наиболее верно освещал дальневосточное положение. Этот документ представлял военный потенциал Японии в непомерно завышенном виде. Предполагаемые десантные операции в самой Японии описывались на фоне фанатического сопротивления японских войск, проявленного ими на второй год войны, когда американские, английские и австралийские войска теснили их с авангардных позиций на тихоокеанских островах.
Стоимость предполагаемых десантных операций на острове Кюсю исчислялась в сотнях тысячах раненых и убитых американских солдат. Миллионная десантная армия, составленная главным образом из американских сил, должна была встретить яростное сопротивление не только значительных японских сил, находившихся в самой Японии, включая вооруженное всевозможным образом население, но и миллионную японскую армию в Китае, не считая Квантунской армии в Маньчжурии и Особой армии в Корее.
Чрезмерно осторожный тон этого документа и его столь же чрезмерное преувеличение возможности Японии сражаться дальше ставили вопрос о необходимости участия Советского Союза в Тихоокеанской войне.
Позже стало известно, что в военном министерстве в Вашингтоне находилось два других аналитических обзора Японии и ее способности продолжать войну, составленные в более реальном освещении и с практическим учетом, что Тихоокеанская война быстро приближалась к развязке. Морской министр США Джеймс Форресталь в своем докладе о политическом и военном положении Японии не только верно учел ее слабую возможность продолжать войну, но и доказал, что Тихоокеанская война была уже выиграна Америкой и что поэтому совершенно не следует пытаться вовлекать в нее СССР.
Эти доклады не оказали никакого влияния на начальников Генеральных штабов США в разработке ими планов ведения войны с Японией и установления примерного срока окончания Тихоокеанской войны. Они предпочли руководствоваться первым аналитическим обзором, полагая, что осторожность в расчетах лучше опрометчивых решений. Подобные ошибки людей, располагающих всевозможными секретными данными и обширным разведывательным материалом, явление нередкое. За четыре года до этого среди высшего американского командования существовало убеждение, что в войне против Германии Советский Союз не продержится и трех месяцев. Даже летом 1945 года, после поражения Германии и успеха с первым испытательным взрывом атомной бомбы, в верховном командовании США, включая начальников Генеральных штабов, продолжало существовать убеждение, что война с Японией продлится до осени 1946 года, то есть приблизительно еще пятнадцать месяцев. Пятью неделями позже Япония капитулировала безоговорочно.
Обсуждение тихоокеанских проблем все откладывалось к концу. Казалось, что на Ялтинской конференции никто не хотел говорить прямо о советском участии в войне против Японии. Сталин не хотел делать этого открыто, так как Советский Союз продолжал еще быть связанным с Японией пактом о нейтралитете. Рузвельт старался обсудить этот вопрос настолько тайно, чтобы о нем ничего не стало бы известно чунцинскому правительству, не отличавшемуся надежностью в деле сохранения государственных тайн. Черчилль считал, что Тихоокеанская война – дело Америки, и поэтому не хотел вмешиваться в нее и в связанные с нею проблемы.
Дальневосточному вопросу тем не менее было посвящено достаточно времени. Союзники считали, что конференция была бы не завершена, если бы не был окончательно разрешен вопрос об участии Советского Союза в войне против Японии.
На предпоследней пленарной сессии конференции Сталин формально заявил, что Советский Союз выступит против Японии в течение двух-трех месяцев «при условии соблюдения уже достигнутого понимания». Это «понимание» было секретным соглашением, к которому пришли Рузвельт и Сталин за два дня до этого.
Совещание Рузвельта и Сталина произошло частным образом, в присутствии только посла Харримана, Молотова и двух переводчиков, Павлова и Чарльза Болена[249]. Заговорив о политических условиях, на которых Советский Союз был готов выступить в войну против Японии, Сталин напомнил Рузвельту, что этот вопрос достаточно подробно обсуждался на предварительных совещаниях, включая Тегеранскую конференцию и его встречи с Харриманом и генералом Дином в Москве. Рузвельт ответил, что он хорошо знаком с этими переговорами, поэтому считал, что «никаких трудностей не возникнет», если Советский Союз получит справедливое вознаграждение за свое участие в Тихоокеанской войне.
Задолго до Ялтинской конференции Государственный департамент США составил проект, в котором он рекомендовал выделить Южный Сахалин как мандатную территорию, а северные и средние Курильские острова передать под международный контроль, оставив два южных острова, Хабомаи и Кунашир, лежащие вблизи Хоккайдо, за Японией. Здесь, на конференции, Рузвельт искал поддержку Сталина в создании Организации Объединенных Наций, поэтому готов был не поднимать спора с ним из-за каких-то островов. По сведениям лиц, стоявших близко к Рузвельту, он даже не ознакомился с проектом Государственного департамента, всецело полагаясь на самого себя в разрешении дальневосточных проблем.
Рузвельт напомнил Сталину, что еще на Тегеранской конференции он предлагал ему Дайрен (Дальний) на условиях аренды у Китая, а еще лучше на условиях пользования им как свободным портом при установлении над ним международного контроля. Рузвельт считал второй путь более удобным, так как тогда и Гонконг можно было бы превратить в свободный порт.
Сталин согласился, что в разрешении этих условий «никаких трудностей не предвидится» и что у него нет никаких возражений против интернационализации Дальнего. Затем он перешел к другому вопросу: советское правительство желало бы воспользоваться железными дорогами в Маньчжурии, КВЖД и ЮМЖД. На это Рузвельт откликнулся также полным согласием, если Советский Союз арендует эти дороги или договорится с Китаем о совместной эксплуатации.
Оставив пока эти вопросы открытыми, Сталин и Рузвельт заговорили о Чан Кайши, о времени, когда придется оповестить его о своем секретном соглашении и о его возможно критическом отношении к советским требованиям. Оставив и этот вопрос открытым, Сталин предложил до окончания Ялтинской конференции скрепить письменно условия советского вступления в Тихоокеанскую войну. Рузвельт ответил согласием.
В тот же день, после полуденного завтрака, Черчилль, не участвовавший в переговорах Рузвельта со Сталиным, спросил последнего относительно советских расчетов на Дальний Восток.
Сталин ответил, что Советскому Союзу нужна военно-морская база в теплых морях, такая как Порт-Артур, но что Рузвельт настаивает на установлении над ним международного контроля, а это не устраивает Советский Союз, так как подобное положение не обеспечивает его преимущественных интересов.
Черчилль с готовностью согласился со Сталиным в отношении Порт-Артура. Здесь можно было бы напомнить Черчиллю его ответ Рузвельту, когда на одной из сессий Ялтинской конференции последний поднял вопрос об установлении международного контроля над некоторыми территориями Китая, находящимися в руках иностранных держав, таких как Гонконг. Черчилль наотрез отказался признать за каким-либо международным агентством право контролировать территории, находящиеся под британским флагом. «Пока во мне еще бьется жизнь, я не допущу сдачу британской суверенности».
Свое заявление о готовности Советского Союза выступить против Японии через два-три месяца после окончания войны в Европе Сталин скромно подкрепил следующими словами: «Я хочу вернуть только то, что японцы отобрали у России».
Рузвельт заметил, что «это вполне резонное желание нашего союзника вернуть то, что было отнято у него». Продолжая разыгрывать роль пострадавшего, но мало притязательного человека, Сталин сказал, что не намерен требовать от Японии репараций и готов полностью поддержать правительство Чан Кайши[250]. Великодушное заявление Сталина было принято в оптимистической атмосфере конференции.
Через два дня после секретного соглашения Рузвельта и Сталина Молотов передал Харриману английский перевод документа, озаглавленного «Проект маршала Сталина по вопросу о политических условиях, связанных со вступлением Советского Союза в войну против Японии». Здесь Сталин заговорил уже в самых определенных выражениях: возвращение Южного Сахалина и передача Советскому Союзу всей цепи Курильских островов (переданных Россией по договору 1875 года Японии взамен на Сахалин); аренда Дальнего и Порт-Артура на исключительных правах с обеспечением «преимущественных интересов» Советского Союза; восстановление всех прав на КВЖД, которыми пользовалось правительство царской России в Маньчжурии (от которых советское правительство торжественно отказалось в ноте китайскому правительству от 25 июня 1919 года); признание Китаем «автономии» Внешней Монголии, то есть включение ее территории в состав Советского Союза.
Харриман сказал, что сталинский проект расходится с устным соглашением Рузвельта и Сталина и будет приемлем только после трех поправок: Дальний и Порт-Артур – свободные порты, но не в аренде Советским Союзом; эксплуатация КВЖД и ЮМЖД совместной советско-китайской комиссией; заручение согласием Чан Кайши прежде, чем эти условия войдут в силу.
После совещания с президентом Харриман внес американские поправки в текст сталинского проекта и вернул его Молотову. Сталин не возразил ничего против интернационализации Дальнего, но настоял на аренде Порт-Артура, так как там предполагалось основать советскую военно-морскую базу. Сталин уступил и в вопросе о совместной эксплуатации маньчжурских дорог под общим контролем.
На Ялтинской конференции еще раз был поднят вопрос об использовании американскими военно-воздушными силами советских баз в Приморье и на Камчатке. Американская сторона обещала предоставить любое снабжение и техническое оборудование советскому Военно-воздушному флоту с тем, чтобы вызвать готовность его начать совместные воздушные операции против Японии.
За несколько месяцев до этого Сталин обещал предоставить американцам базы в районе Владивостока. Сделал он это неохотно, оговорившись на всякий случай, что окончательное решение будет принято по прибытии в Москву командующего советскими Военно-воздушными силами на Дальнем Востоке. В любое другое время по первому вызову Сталина этот командующий прилетел бы в Москву на следующее утро. На этот раз Сталин уже не упоминал о владивостокских базах, о камчатских же базах сказал, что присутствие японского консула в Петропавловске исключает возможность использования их американскими силами. Сталин вскользь упомянул, что отдаленные базы в районе Комсомольска-на-Амуре (Николаевска-на-Амуре) могут быть предоставлены американскому военно-воздушному флоту.
Невыясненными остались и другие вопросы, как, например, предел советского проникновения из Маньчжурии на юг Китая, высадка американских войск на Квантунском или Ляодунском полуостровах или в Корее.
Последняя пленарная сессия Ялтинской конференции состоялась в воскресенье 11 февраля. Черчилль и Сталин настаивали на продолжении конференции, но Рузвельт считал, что все было уже обсуждено и решено, и он должен был в тот же день начать свое путешествие домой.
Перед пленарной сессией было спешно проведено закрытое совещание. По свидетельству присутствовавших лиц, Сталин был не в меру торжественный. Рузвельт, хотя больной и изнеможденный, был в приподнятом настроении. Черчилль почти не открывал рта.
Сталин передал Рузвельту приготовленный Молотовым окончательный текст соглашения. В нем, кроме американских поправок, были вписаны условия, о которых не было упомянуто прежде: обеспечение преимущественных интересов Советского Союза в отношении интернационализированного Дальнего и совместного управления с Китаем Китайско-Восточной и Южно-Маньчжурской дорогами.
Харриман обратил внимание президента на это и предложил, чтобы советская сторона уточнила смысл «преимущественного интереса». Рузвельт ответил, что относительно этих слов у него достигнуто понимание со Сталиным и что они означают желание советского правительства обеспечить беспрепятственный доступ к интернационализированному Дальнему и такое же беспрепятственное пользование КВЖД и ЮМЖД для сквозного сообщения.
Соглашение Рузвельта – Сталина в окончательной редакции было готово для подписи. Оно гласило следующее:
«Главы трех великих держав, Советский Союз, Соединенные Штаты Америки и Великобритания, пришли к соглашению, что через два-три месяца после капитуляции Германии и окончания войны в Европе Советский Союз выступит в войне против Японии на стороне союзников при условии, что:
1. Статус-кво Монгольской Народной Республики будет сохранен.
2. Прежние права России, попранные предательским нападением Японии в 1904 году, должны быть восстановлены:
а) южная часть Сахалина и прилегающие к ней острова возвращены Советскому Союзу;
б) коммерческий порт Дайрена (Дальнего) должен быть интернационализирован с обеспечением преимущественных интересов Советского Союза в этом порту, аренда Порт-Артура, как военно-морской базы СССР, должна быть восстановлена;
в) Китайско-Восточная и Южно-Маньчжурская железные дороги должны быть переданы для совместной эксплуатации смешанной советско-китайской компании с обеспечением преимущественных интересов Советского Союза и с сохранением за Китаем полных суверенных прав в Маньчжурии.
3. Курильские острова должны быть переданы Советскому Союзу.
Затем следовало два параграфа, первый из которых гласил, что в отношении Внешней Монголии, Дайрена, Порт-Артура и железных дорог в Маньчжурии должно быть получено согласие Чан Кайши, добиться чего должен был президент Рузвельт, как только Сталин оповестит его о подходящем моменте.
Второй же параграф: «Главы трех великих держав договорились, что эти условия Советского Союза будут выполнены самым точным образом после поражения Японии», сводил на нет значение первого параграфа.
Соглашение заканчивалось выражением готовности Советского Союза заключить с китайским националистическим правительством пакт дружбы и военный союз для оказания помощи Китаю в освобождении его от японского ярма.
Секретное соглашение Рузвельта со Сталиным, опубликованное через год, вызвало много разноречивых комментариев. В защиту Рузвельта можно сказать много. В военном отношении Советский Союз оставался верным союзником, хотя в правительственных кругах Америки и Англии не переставало существовать опасение, что он может заключить сепаратный мир с Германией. Если для этих опасений и не имелось особых оснований, то все же трудно было проглядеть систематические попытки японского правительства примирить Советский Союз с Германией и создать единый антизападный блок.
На Ялтинской конференции Сталин сделал кое-какие уступки в отношении Организации Объединенных Наций, в предоставлении Франции голоса в Контрольном совете в послевоенной Германии, в реорганизации польского и югославского правительств. Правда, на практике все это оказалось дутым, так как не успели высохнуть чернила на ялтинском протоколе, как начались самые серьезные разногласия между советским правительством и правительствами западных держав по всему фронту послевоенных проблем.
Сталин смотрел на все практическими глазами. В разговоре с Гарри Хопкинсом, личным представителем президента, Сталин сказал: «Советский народ ясно понимал, почему он должен был бороться против Германии за свою родину и за ее существование, но никакой угрозы со стороны японского народа он не видел. Если же необходимые политические условия будут приняты, то не трудно будет объяснить Верховному Совету и советскому народу выгоды от участия Советского Союза в Тихоокеанской войне»[251].
Президент Рузвельт был доволен Ялтинским соглашением. Он добился от Сталина твердого обещания выступить против Японии в обусловленный срок «два-три месяца после капитуляции Германии», поддержать националистическое правительство Китая и признать его суверенность в Маньчжурии.
В то же время Рузвельт не мог не чувствовать себя в неловком положении: он сдал Сталину суверенные права Китая в Маньчжурии и Внешней Монголии без ведома китайского правительства и его главы, Чан Кайши, с которым за год до этого на Каирском совещании установил самое тесное содружество в ведении Тихоокеанской войны. То, что Рузвельт позволил себе допустить на Ялтинской конференции, в сущности, было равносильно империалистическому акту сильной державы за счет слабой страны, положение, против которого он сам всегда восставал.
Рузвельт полагался на свое влияние на Чан Кайши и считал, что, представив Ялтинское соглашение в выгодном для Китая свете, склонит того согласиться с ним. Посвятить Чан Кайши преждевременно в ход секретных переговоров со Сталиным Рузвельт считал невозможным: Советский Союз продолжал сохранять нейтралитет в Тихоокеанской войне, а чунцинскому правительству нельзя было доверить секрета. Сталин и Черчилль отказывались признать за Чан Кайши положение равноправного и равносильного союзника; военные неудачи Китая и невозможность для него противопоставить реальные силы и оказать сопротивление японским войскам вызывали у Рузвельта сомнение относительно способности Китая действовать как великая держава.
В уступках Рузвельта Сталину в отношении Китая в некоторой степени повинен Черчилль своим безразличием к событиям в Азии. Черчилль считал – не столько в оправдание, сколько ради отвода от себя ответственности, – что Тихоокеанская война была делом только Соединенных Штатов, и поэтому не хотел вмешиваться в переговоры Рузвельта со Сталиным.
В Японии о Ялтинском соглашении узнали значительно позже, но все же ранее, чем оно было официально опубликовано советской стороной. Естественно, что Японию интересовало вознаграждение, которое Советский Союз получил за свое участие в Тихоокеанской войне.
«Оно может показаться небольшой ценой за участие СССР в войне против Японии. Но так ли это? Можно ли в свете последовавших мировых событий сказать, что эти уступки представляли существенную стоимость для Великобритании и Соединенных Штатов? Если во время Ялтинской конференции они знали бы, что Япония скоро сдастся, пожелали бы они заплатить эту цену за участие в войне?»[252]
Ялтинская конференция была закончена. Оставалось только окончательно согласовать принятые за неделю решения и приготовить текст коммюнике. Здесь Черчилль принял усердное участие, введя многочисленные редакционные поправки в текст, приготовленный государственным секретарем Стеттиниусом. Большинство этих поправок касалось представлений Черчилля о правильном «британском» английском языке. Сталин внес несколько незначительных поправок.
Секретное соглашение Рузвельта и Сталина не было включено в коммюнике. По личным соображениям Рузвельт не показал его даже Стеттиниусу, а передал его на хранение своему ближайшему доверенному адмиралу Лэхи.
«Советское правительство сумело создать для себя такое положение, которое дало ему возможность оговорить заранее выгодное вознаграждение за свое вступление в Тихоокеанскую войну. Нейтральное положение его позволяло японскому правительству надеяться, что оно может „купить“ продление этого положения… Подчеркнутая отчужденность советского правительства от Китая заставляла китайское правительство опасаться за свою судьбу, когда Советский Союз решит использовать свою силу и влияние против него. Намеки советского правительства, что оно готово воздержаться от участия в войне против Японии, если не потребуется помощи Советского Союза, заставляли американское правительство беспокоиться относительно риска и цены, связанных с продолжением советского нейтралитета»[253].
Легкомысленность расчетов японских военных и политических деятелей сперва выбить из строя Великобританию путем захвата ее тихоокеанских владений, а затем лишить Соединенные Штаты воли продолжать войну стала очевидной вскоре после начала войны. К концу 1942 года силы Японии стали заметно истощаться, в то время как военная мощь западных союзников шла стремительно по восходящей линии.
Провал этих расчетов заставил японских политических и военных руководителей строить шаткие надежды на непрочность альянса Советского Союза с другими участниками антигитлеровской коалиции.
Планы в этом направлении вначале сводились к заключению Советским Союзом сепаратного мира с Германией, затем к включению первого в общий германо-японо-советский фронт против Великобритании и Соединенных Штатов.
Еще весной 1941 года, через шесть месяцев после заключения дружественного договора между Германией и Советским Союзом, Риббентроп разработал дополнительное положение, которое нашло живейший отклик в японских правительственных кругах:
«1. Советский Союз соглашается присоединиться к державам оси с целью предотвратить дальнейшее развитие военных действий и привести их к быстрому концу;
2. Советский Союз признает за Германией, Японией и Италией руководящее положение в установлении ими «нового порядка» в Азии и Европе, в ответ на что державы оси отнесутся с уважением к территориальной целостности СССР;
3. Державы оси, с одной стороны, и Советский Союз – с другой, обязуются не оказывать помощи никакой стране и не примыкать к любой группе держав, настроенных враждебно к договаривающимся державам;
4. Следующие зоны влияния должны быть сохранены за договаривающимися державами:
а) район Южных морей – Япония;
б) Центральная Африка – Германия;
в) Северная Африка – Италия;
г) Средний Восток, включая Иран и Индию, – СССР»[254].
В Берлине министр иностранных дел Японии Мацуока узнал от Риббентропа, что в предварительных переговорах последнего с Молотовым советское правительство проявило живой интерес к германскому плану. Дальнейшую подготовку переговоров с советским правительством Мацуока вызвался взять на себя, так как он все равно должен был вести в Москве переговоры о заключении с Советским Союзом пакта о ненападении. Мацуока должен был склонить Советский Союз на сторону держав оси и этим помочь Германии одержать победу в войне против Великобритании.
Неожиданно разыгравшиеся события в Югославии сорвали эти тщательно разработанные планы. Пока Мацуока совещался с Риббентропом относительно альянса держав оси с Советским Союзом, Гитлер уличил Сталина в закулисной игре в Югославии. На другой день после подписания в Москве советско-японского пакта о ненападении нацистские войска внезапно обрушились на Югославию.
Японские военные и политические деятели не оставляли мысли о необходимости мирных отношений между Германией и Советским Союзом даже после начала между ними военных действий. Нападение Германии на Советский Союз вынудило премьер-министра Конойэ потребовать расторжения пакта дружбы Японии с двумя другими державами оси на том основании, что она вступила в него только с целью противопоставить этот альянс силам Англии, Франции и США.
Как и большинство других стран мира, Япония считала, что Советский Союз будет выбит из строя в течение первых трех месяцев. После того как прошел этот обозначенный срок, японское правительство несколько раз пыталось склонить Германию и Советский Союз к миру. Министр иностранных дел Сигэмицу трижды предлагал Молотову посредничество в нахождении компромисса для установления мира между Германией и Советским Союзом.
Еще в начале 1944 года, предвидя разгром Германии, некоторые лица в правительственных кругах (например, Кончи Кидо, лорд-хранитель печати) настаивали на необходимости для Японии заключения мира при условии, что проблема тихоокеанских пространств должна быть разрешена странами, населяющими регион. Япония предлагала демилитаризировать оккупированные ею территории на азиатском материке и Тихоокеанские острова и передать их смешанной комиссии, составленной из представителей Японии, Советского Союза, Соединенных Штатов и Великобритании. Страны, не являющиеся главными и основными державами в пространствах Тихого океана, должны перейти на вечное положение нейтральных стран. Экономическая политика должна быть основана на принципе открытых дверей и равных возможностей для всех стран.
В деле развития этого плана и представления его Соединенным Штатам и Великобритании имелось в виду заручиться посредничеством Советского Союза.
«В свете современного международного положения, и в особенности ввиду подавляющей мощи США и СССР в сравнении с неуклонным истощением наших национальных ресурсов, я считаю, что наша страна должна выиграть время, по крайней мере, на столетие, ради накопления будущих сил… наихудшая катастрофа, могущая постигнуть нашу страну, – это ее изоляция и нападение на нее со всех сторон могущественных державам мира. Из этого следует, что мы должны искать возможности прекращения военных действий путем перехода на сторону Советского Союза и Китая»[255].
Этот взгляд находил отражение в мышлении некоторых военных деятелей Японии. Они считали, что после капитуляции Германии союзники должны обязательно перессориться. В предвидении такого положения Советский Союз должен будет искать прочной дружбы с Японией, чтобы суметь противостоять сосредоточенным силам Англии и Америки. Они считали, что в интересах советского правительства было затянуть Тихоокеанскую войну возможно дольше, чтобы не только ослабить своих союзников, которым оно не доверяло, но и дать возможность Советскому Союзу занять доминирующее положение одинаково в Европе и Азии. Эти умозаключения (не расходившиеся далеко с действительностью) вселяли в них самих надежду, что Советский Союз окажет если не открытую, то тем не менее эффективную помощь Японии в ее борьбе против Соединенных Штатов и Великобритании. Такая помощь включала бы и доставку Советским Союзом Японии стратегических ресурсов, таких как нефть, уголь и руда.
В марте 1945 года в Токио по секретному приглашению премьер-министра генерала Кунияки Койзо прибыл некто Мао Пин, назвавшийся доверенным представителем Чан Кайши для переговоров о заключении Китаем сепаратного мира с Японией. За четыре месяца до этого смерть Ван Цзинвэя в госпитале в городе Нара заставила Японию лихорадочно искать новые способы выбраться из тупика, в который она забралась в Китае.
Решение Койзо пойти на переговоры с сомнительной личностью определяло степень отчаянного положения Японии.
Трудно было допустить, что после восьми лет неимоверно тяжелой японской оккупации Китая, в предвидении быстрого завершения Тихоокеанской войны, Чан Кайши, тесно связанный с западными союзниками, пошел бы на такой необдуманный шаг, как сепаратный мир с проигравшей войну Японией.
Койзо нашел сторонников, которые выставляли сравнительно веские основания, почему Чан Кайши должен был бы пойти на сепаратный мир. Они доказывали, что в случае высадки в Китае американских войск и упорных боев с японскими войсками страшные бедствия постигнут китайский народ и что японские войска при отступлении предадут страну огню и истреблению. Далее они доказывали (с более верным учетом советской политики, чем это делали Рузвельт и Черчилль), что в случае выступления Советского Союза против Японии он в конечном результате окажется на стороне китайских коммунистов против интересов национального Китая.
На совещании Верховного военного совета Койзе настаивал на ликвидации нанкинского режима покойного Ван Цзинвэя и на выводе из Китая экспедиционных войск после заключения перемирия с Чан Кайши. За это последний должен был обязаться не допускать высадки американских войск. Планы Койзо были забракованы, но он продолжал еще некоторое время вести переговоры с Мао Пином[256].
После капитуляции Германии японское правительство с еще большей лихорадочностью стало добиваться посредничества Советского Союза в деле заключения мира, чтобы этим отвлечь его от вступления в войну против Японии.
В середине мая 1945 года Верховный военный совет решил направить бывшего премьера и посла в Москве Хирота для переговоров, сначала с советским послом в Токио Маликом, затем – при удаче с последним – непосредственно с Москвой. Хирота должен был добиться следующего:
1. Продление пакта о нейтралитете на пять – десять лет.
2. Если это удастся, заключить пакт о ненападении.
3. Если не удастся, просить Советский Союз взять на себя роль посредника в переговорах о мире с Соединенными Штатами и Великобританией.
Хирота встретился с Маликом на курорте в Хаконэ и развил перед ним увлекательные с точки зрения японского правительства перспективы дальнейших дружественных отношений Японии с Советским Союзом.
Малик заметил, что неизменно дружеское отношение советского правительства натыкалось на враждебное чувство со стороны японских правительственных и военных кругов. Хирота возразил, что если это и было так, то только в прошлом, «теперь же японский народ относится с живым интересом и добрым чувством к Советскому Союзу»[257].
После встречи с Маликом Хирота написал доклад в оптимистическом духе, далеко не соответствовавшем действительности. Через две недели Хирота снова попытался встретиться с Маликом, но тот отговорился занятостью.
В середине июня Кончи Кидо, одно из наиболее приближенных к императору лиц, предложил правительству отправить в Москву чрезвычайного посла для переговоров с советским правительством о посредничестве в деле заключения мира.
Некоторые члены правительства настаивали на переговорах не только с Советским Союзом, но и с Великобританией, на том основании, что в результате послевоенного дележа Германии союзники должны обязательно перессориться. На совещании Верховного военного совета было решено форсировать переговоры с Советским Союзом и в то же время дать понять союзникам, что их требование безоговорочной сдачи вынуждает Японию против ее воли продолжать войну. В переговорах с Советским Союзом Япония готова была принять условия союзников с единственной поправкой, касающейся прерогативы императорской власти. Японское правительство верно предугадывало, что союзники устроят еще одно историческое совещание, главным вопросом которого явятся меры для быстрого завершения войны на Дальнем Востоке и в Восточной Азии.
Министр иностранных дел Того вновь поручил Хирота возобновить переговоры с Маликом. Встреча произошла в конце июня. За два дня до этого американское военное командование объявило о захвате острова Окинава. Японское правительство не решалось сразу оповестить население об этой новой потере; оно сделало это только через четыре дня, добавив по обыкновению, что «враг понес потери, превышающие во много раз потери японских войск, и ему нанесен страшный моральный удар».
На этот раз Хирота в переговорах с Маликом пытался заинтересовать его не только Маньчжурией и Китаем, но тихоокеанскими островами, недра которых полны нужными для Советского Союза стратегическими материалами, такими как свинец, олово, вольфрам. Малик не проявил особого интереса, но попросил Хирота дать более конкретные данные.
Через пять дней Хирота встретился в последний раз с Маликом и передал предложение Японии Советскому Союзу, ради сохранения постоянного мира в Восточной Азии, заключить пакт о ненападении и взаимной поддержке. Япония соглашалась нейтрализовать Маньчжурию и вывести оттуда войска, отказаться от нефтяных концессий на Северном Сахалине и обсудить откровенно все вопросы, в которых Советский Союз мог быть заинтересован.
Последнее было не что иное, как скрытое предложение советскому правительству назначить свою цену за невмешательство в Тихоокеанской войне. Японское правительство еще не знало, что советское правительство уже выторговало для себя значительно более выгодную цену за вступление в войну против Японии.
На просьбу Хирота оповестить как можно скорее советское правительство о японском предложении Малик ответил, что он пошлет его обычным дипломатическим курьером (путешествие продолжительностью от трех недель до месяца).
Одновременно с попыткой Хирота посол Сато пытался заинтересовать Москву в японских предложениях. Он дважды запрашивал Молотова относительно переговоров Хирота с Маликом и предлагал развить их дальше, но Молотов не проявлял особого интереса. Премьер Того настаивал на визите посла Сато к Молотову, чтобы передать ему личное пожелание императора закончить кровопролитие. Сато должен был заверить Молотова в том, что требование союзников о безоговорочной сдаче является единственной причиной, препятствующей Японии просить о мире. Сато также должен был намекнуть, что Япония готова предоставить советскому правительству возможность по-своему распорядиться Маньчжурским краем.
Еще в первые годы войны с Японией американским криптографам удалось расшифровать японский секретный код. Теперь они могли следить за лихорадочными переговорами премьер-министра Того и посла Сато.
Первый продолжал настаивать на посещении послом Сато Молотова, который готовился отбыть со Сталиным в Потсдам на совещание. Того делал усиленное ударение на личное пожелание императора покончить с ненужным кровопролитием и просил Сато известить Молотова о желании японского правительства послать в Москву в качестве чрезвычайного посла принца Коноэ.
Сато ответил, что нет никаких надежд, что советское правительство придет на помощь Японии, поэтому не следует поддаваться фантастическим расчетам, что можно переманить на свою сторону Советский Союз, обещая ему территории, которые были уже потеряны Японией. «Вопрос не в содружестве Японии с Советским Союзом, а в самом факте существования Маньчжоу-Го и Японии».
За несколько дней до открытия Потсдамского совещания Сато попытался встретиться с Молотовым, но его принял заместитель министра иностранных дел Лозовский. Сталин и Молотов хорошо знали об отчаянных попытках японского правительства найти выход в последнюю минуту, но предпочли не предпринимать никаких действий.
24 июля Сато телеграфировал Того, настаивая на принятии условий о безоговорочной сдаче с поправкой относительно прерогативы императорской власти. «Япония в одиночестве, у нас не осталось друзей и неоткуда ждать помощи и утешения»[258].
После объявления Потсдамской декларации Сато виделся еще раз с Лозовским, попросив его передать Сталину, что, хотя Япония находит трудным принятие требований союзников, она тем не менее готова сложить оружие и поэтому просит Советский Союз взять на себя роль посредника. Ответа не последовало, и на напоминание об этом 2 августа тоже.
По возвращении в Москву Сталина и Молотова Сато пытался повидать последнего. Затем стало известно, что в полночь 7 августа Сталин принял Т.В. Сунга, министра иностранных дел китайского национального правительства. В Японии это было принято как исключительно зловещий знак. На другой день, 8 августа, Сато получил приглашение от Молотова повидать его в 8 часов вечера. Затем время было перенесено на 5 часов.
Сато явился в назначенное время и любезно поздравил его по-русски с возвращением домой. Молотов ответил, что у него имеется сообщение японскому правительству от имени советского правительства, и прочел извещение об объявлении войны.
Сато был уже подготовлен к этому и принял декларацию об объявлении войны хладнокровно.
Хотя соглашение Сталина с Рузвельтом хранилось в глубочайшей тайне, китайское правительство все же узнало о цене, которую Китай должен был заплатить Советскому Союзу за участие в Дальневосточной войне. Первым узнал об этом генерал Чан Чен, глава китайской военной миссии в Вашингтоне, и Веллингтон Ку, китайский посол в Лондоне. В разговоре с адмиралом Лэхи они выразили крайнюю озабоченность и тревогу по поводу тайного соглашения об аренде Порт-Артура и интернационализации Дальнего.
У Китая почти не было свободы действия, не говоря уже о выборе его. Положение внутри страны граничило с отчаянием одинаково в районах, оккупированных японскими войсками, занятых китайскими коммунистами и находившихся под властью чунцинского режима. Восьмилетняя война с Японией привела экономическую жизнь страны к полному развалу. Железные дороги почти бездействовали, шоссейные дороги были в ужасном состоянии. Население ощущало острую нужду в питании, в предметах первой необходимости, жилищах.
В политической жизни страны был не меныший хаос. Гоминьдановское правительство пребывало в разладе одинаково с другими политическими партиями и с военными губернаторами, все еще представлявшими значительную силу, особенно когда дело касалось антиправительственной вражды. Китайские коммунисты прочно сидели на северо-западе Китая и накапливали силы для послевоенной борьбы с гоминьдановским режимом.
Первой реакцией китайских властей, узнавших о секретном Ялтинском соглашении, составленном без их участия, было логическое заключение, что легально они не связаны им. В то же время они не могли не признать руководящей роли Америки в Тихоокеанской войне и американского влияния в делах Китая. Эти соображения невольно заставили их искать компромисс.
В основе советско-китайских отношений лежали соглашение 1924 года и Китайско-советский договор о ненападении, заключенный в начале японской агрессии на материке в 1937 году.
В апреле 1945 года в беседе с президентом Трумэном Т.В. Сун, министр иностранных дел Китая, обратил его внимание на противоречие, которое должно было внести секретное соглашение Рузвельта со Сталиным в существовавшие отношения Китая с Советским Союзом. На просьбу Суна пересмотреть соглашение его предшественника и изменить советские требования президент ответил, что американское правительство согласилось с советскими условиями, имея в виду быстрое окончание войны и полное восстановление суверенности Китая. Для упрочения советско-китайских отношений Трумэн советовал Суну лично повидаться со Сталиным в Москве. Эту встречу он считал лучшим устроить после окончания конференции Организации Объединенных Наций в Сан-Франциско.
Тем временем Сталин в Москве заверил Гарри Хопкинса, личного представителя президента, в желании советского правительства видеть Китай объединенным под главенством президента Чан Кайши. Сталин хотел получить согласие на условия ялтинского соглашения и вступить в войну против Японии только после подписания договора с Китаем. Он настаивал на прибытии в Москву министра Суна не позже 1 июля, чтобы задолго до Потсдамской конференции решить этот вопрос с Китаем.
Еще в ноябре 1944 года через советское посольство в Пекине Сталин предложил Чан Цзинго, старшему сыну Чан Кайши, посетить Москву. В то время у Сталина зрело решение заключить с националистическим правительством Китая отдельное соглашение относительно условий советского участия в войне. Чан Кайши предложил послать в Москву не своего сына, а более опытного человека – министра иностранных дел Суна. Сталин согласился, но просил приезд Суна отложить до конца февраля или начала марта, не будучи еще уверенным, пройдет ли гладко Ялтинская конференция.
В день открытия конференции Сталин подтвердил свое согласие на приезд Суна в ближайшее время, но через несколько дней, как только было достигнуто секретное соглашение с Рузвельтом, поспешил отложить его приезд до конца марта или начала апреля.
Вопрос о Китае продолжал беспокоить американское правительство. Президент Трумэн помнил слова Суна, что Китай никогда не примирится с доминирующим положением Советского Союза в Маньчжурии, зная по прошлому опыту, что подобное положение неизбежно приведет к дальнейшему углублению политической вражды в Китае и повторению всего того, через что Китай прошел в своих прежних отношениях с Советским Союзом.
В середине апреля американский посол в Китае генерал Хёрли по пути в Чунцин посетил Москву, где в беседе со Сталиным еще раз пункт за пунктом объяснил ему взгляд американского правительства на политическое положение послевоенного Китая. В своем докладе Государственному департаменту Хёрли сообщал: «Маршал… желает, чтобы мы знали об его поддержке немедленных действий ради объединения всех вооруженных сил Китая при полном признании национального правительства под главенством Чан Кайши. Иными словами, Сталин целиком согласен с американской политикой в отношении Китая, как она была обрисована ему во время наших разговоров»[259].
Относительно «полного согласия» мнение посла Харримана резко разошлось с оптимистическим взглядом Хёрли. Харриман считал, что Хёрли слишком доверчиво полагается на заверения Сталина. Джордж Кеннан, заместитель американского посла в Москве, был еще осторожнее в оценке сталинских заверений. В своем докладе, вслед за докладом Хёрли, он писал, что для Америки может оказаться трагическим, если ожидание советской помощи в войне против Японии и заверения Сталина – «слова, которые могут означать все, что угодно, кому угодно» – приведут Соединенные Штаты «к ненужной зависимости от советской помощи и советского участия в достижении наших целей в Китае»[260].
Кеннан оказался одним из первых американских политических деятелей, предвидевших, что Советский Союз не ограничится условиями, выговоренными Сталиным на Ялтинской конференции, а пойдет дальше в упорном продолжении своей агрессивной дальневосточной политики.
В конце мая Сталин вновь заговорил о свидании с Суном, но не раньше июля. Одновременно президент Трумэн должен был начать переговоры с Чан Кайши. Сталин и на этот раз подтвердил, что сделает все ради объединения Китая под главенством Чан Кайши и что это главенство должно быть сохранено за ним в послевоенном Китае, так как «нет никого другого, равного Чан Кайши»[261].
Перед конференцией Организации Объединенных Наций в Сан-Франциско Трумэн посвятил Суна в детали последних переговоров со Сталиным и в заверения последнего относительно Китая, его единения и главенства Чан Кайши. Сун еще раз напомнил, что Ялтинское соглашение восстанавливает права Советской России в Маньчжурии, потерянные во время Русско-японской войны, от которых советское правительство само, по собственному почину, отказалось в 1924 году. Китайское правительство, продолжал Сун, хотело узнать, что означает в советских условиях выражение «обеспечение преимущественных интересов». Наименее приемлемым условием для Китая Сун считал аренду Порт-Артура, так как китайский народ «решил навсегда покончить с системой аренды иностранными державами портов Китая и другими подобными особенностями колониального строя… Китай никогда не согласится принять условие, обеспечивающее для Советского Союза доминирующее положение в Маньчжурии».
Трумэн заверил Суна, что американское правительство считало крайне необходимым участие Советского Союза в войне против Японии, чтобы «приблизить конец ее и этим сохранить жизни американских и китайских солдат. Но в то же время, – продолжал президент, – я ничего не сделаю такого, что могло бы повредить интересам Китая, нашего друга на Дальнем Востоке».
В тот же день Трумэн телеграфировал послу Харриману, что Сун вылетает в Москву и что посол Хёрли в Чунцине начнет 15 июня переговоры с Чан Кайши относительно принятия им Ялтинского соглашения. Для успокоения Сталина Трумэн добавил фразу: «Хёрли уполномочен известить Чан Кайши, что Ялтинское соглашение поддерживается правительством Соединенных Штатов»[262].
В лице Суна Сталин нашел менее сговорчивого собеседника и вершителя судеб Китая, чем Рузвельт и отчасти Черчилль. После настойчивых переговоров Суну удалось добиться смягчения некоторых сталинских условий и получить от него гарантии, которые в ходе последовавших событий оказались пустыми.
Китай принял основные положения Ялтинского соглашения:
1. Признание Внешней Монголии как независимого государства.
2. Совместные операции Китайской Чанчуньской железной дороги (КВЖД и ЮМЖД).
3. Провозглашение Дайрена свободным портом; беспошлинный ввоз в Дайрен товаров для отправки в Советский Союз и товаров из Советского Союза для экспорта.
В вопросе об аренде Порт-Артура Сун добился согласия Сталина на совместное советско-китайское пользование портом как общей военно-морской базой.
За согласие Китая принять эти условия советское правительство приняло на себя следующие обязательства:
1. Правительство СССР соглашается оказывать моральную поддержку и помощь военным снабжением и другими материалами «исключительно национальному правительству как центральному правительству Китая».
2. Правительство СССР признает три восточные провинции (Маньчжурию) как часть Китая, подтверждает свое уважение к полному суверенитету Китая в отношении этих провинций и признает их территориальную и административную целостность.
3. Советское правительство подтверждает, что в связи с некоторыми событиями в Синьцзяне оно не имеет никаких намерений вмешиваться во внутренние дела Китая.
4. Правительство СССР обязуется через три недели после окончания войны на Дальнем Востоке начать вывод советских войск из Маньчжурии и закончить его в течение трех месяцев.
В этот критический период, положительно за несколько дней до советских военных действий на Дальнем Востоке, в правительственных кругах Соединенных Штатов возник важный вопрос: является ли советская военная помощь настолько необходимой, чтобы не попытаться заранее выговорить у советского правительства твердого согласия относительно послевоенного политического положения в Китае?
Общее мнение Государственного департамента, военного и морского министров, начальников Генеральных штабов и других ответственных лиц было таково, что Советский Союз, вне зависимости от различных американских политических соображений, решит сам, вступать ли ему в войну, и если вступать, то когда; в руках советского правительства выбор: ждать ли, когда Япония будет окончательно добита американскими силами, или вступить в войну раньше в целях сбережения человеческих сил.
Американское военное командование ничего не имело против пересмотра Ялтинского соглашения, но особенно не настаивало на этом, не желая срывать в последнюю минуту с таким трудом согласованные планы о советском военном участии в боевых действиях на Дальнем Востоке. Государственный департамент желал бы добиться от советского правительства определенных обязательств и гарантий в отношении послевоенного Китая и уточнения советских политических планов на Дальний Восток и Китай, но дальше благих пожеланий не пошел.
Эти сомнения и колебания обозначали позицию незначительного числа американских государственных деятелей, предвидевших, что советско-китайские отношения в недалеком будущем выйдут далеко за рамки Ялтинского соглашения.
Еще на Ялтинской конференции Сталин заявил, что Советский Союз вступит в войну против Японии только после того, как правительство Китая утвердит советские условия секретного Ялтинского соглашения.
Так это, по всей вероятности, и было бы, если бы первый атомный взрыв над Хиросимой не принудил советское правительство сперва броситься в войну против ошеломленной и уже разбитой Японии, а затем уже связать договором советско-китайские переговоры. Подписание этого нового советско-китайского договора произошло через неделю после начала советских военных действий в Маньчжурии.
Последняя конференция союзников Второй Великой войны произошла в Потсдаме, между 17 июля и 2 августа 1945 года. Это была триумфальная встреча победителей в самом сердце Германии, вблизи развалин Берлина. Никогда еще в истории человечества сотни миллионов людей не попадали в такую фатальную зависимость от власти, воли, каприза трех случайных человек.
Состав обычных участников конференции Второй Великой войны изменился. Место президента Рузвельта, умершего за три месяца до этого, занял Гарри С. Трумэн. Во время конференции победа партии лейбористов в Англии заменила Черчилля Клементом Эттли, а Идена, министра иностранных дел, – Эрнестом Бевином.
Неизменным и незаменимым оказался Сталин, и оказался в силу исторической случайности: еще только вчера гитлеровский соучастник и враг западных стран, сегодня он восседал в роли поборника прав человеческих и карателя виновных. В случайном факте, что из прежнего состава союзников антигитлеровской коалиции он остался один, он видел символ своей прочности и постоянства как главы Советского Союза.
Потсдамская конференция была посвящена сложным послевоенным проблемам в Европе и Азии. Горе человечеству, когда в дни величайшего его кризиса вершителями его судьбы становятся три случайных человека и когда голоса других, включая голоса побежденных, замолкают в фатальной обреченности, в безразличии к самим себе!
Нет сомнений в том, что как Рузвельт и Черчилль, так и их заместители Трумэн и Эттли руководились гуманными соображениями, высокими идеалами правовой, справедливой жизни. И нет сомнения в том, что в краткий послевоенный период в Европе, между окончанием войны с гитлеровской Германией и началом Потсдамской конференции, между освобождением народов восточноевропейских стран от нацистского порабощения и высокими высказываниями во дворце Цецилиенхоф, в том же самом месте, в торжественной обстановке, при громких многообещающих речах происходило и утверждалось попрание тех высоких идеалов, борьбой за которые объяснялась необходимость последней войны.
Ко времени начала Потсдамского совещания в ряде стран Восточной и Юго-Восточной Европы насильственным образом устанавливалась однопартийная тоталитарная система власти. Попирались те основы демократии, о которых говорилось так много в годы последней мировой войны, ради сохранения которых велась война.
Пока шла Потсдамская конференция, в Центральной и Восточной Европе уже готовились насильственные массовые перемещения народов. С одной только территории Восточной Германии, выделенной Польше в виде компенсации за аннексированные Советским Союзом польские земли, выселялось девять миллионов немцев, в дополнение к трем с половиной миллионам немцев из Чехословакии и Венгрии[263]. Советское правительство готовилось потребовать от союзников насильственной выдачи советских политических эмигрантов и военнопленных, отказавшихся вернуться на родину, где их ожидала не радостная встреча и заботы за страдания в плену, а суровое наказание карающей власти.
Несмотря на наличие многих разногласий, за столом конференции царила дружественная, приветливая обстановка. По вечерам, после длительных заседаний, высокие гости развлекали друг друга, как умели. Президент Трумэн играл на рояле вальс «Миссури», и Сталину, не наделенному подобным артистическим дарованием, все казалось, что тот играет вальс «На сопках Маньчжурии».
Кстати, вопрос о Маньчжурии был уже предрешен. Участие Советского Союза в добивании полуживой Японии было оговорено на Ялтинской конференции, обусловлена высокая цена. Сталину оставалось только дать приказ миллиону с лишним советских солдат броситься с трех сторон на Маньчжурию. Но Сталин предпочел еще подождать.
Еще до начала конференции главы американских и английских Генеральных штабов всесторонне обсудили и утвердили планы войны против Японии. Несмотря на все веские доводы против участия Советского Союза в войне против Японии, военные эксперты подтвердили необходимость выполнения секретного Ялтинского соглашения.
На Потсдамской конференции Трумэну и Эттли осталось только назначить срок американских и английских десантных операций на острове Кюсю. Вначале предполагалось одновременно повести две десантные операции: на острове Кюсю и в районе Амоя в Южном Китае. Вторая операция была позже отменена, а срок первой назначен на первые дни ноября. Генерал Маршалл, начальник Генерального штаба армии, подсчитал, что операция на Кюсю потребует для начала 200 тысяч войск, из которых 65 тысяч будут убиты или ранены.
К совещанию военных экспертов Запада был привлечен генерал А.Е. Антонов, начальник Генерального штаба СССР. Его тревожили такие вопросы, как возможность американских десантных операций на Курильских островах и в Корее, и меры, препятствовавшие внезапному продвижению японских войск из Китая в Маньчжурию для помощи Квантунской армии.
Антонова успокоили, что американское командование не предполагает никаких операций на Курильских островах, а если американские войска высадятся в Корее, то это произойдет после успешных десантных операций в самой Японии. Антонов заговорил о необходимости еще большего накопления советских сил на
Дальнем Востоке, исчисляя силы Японии в Маньчжурии в тридцать японских и двадцать маньчжурских дивизий. Срок выступления советских войск в Маньчжурии и Корее Антонов наметил на конец августа[264].
Антоновским заверением были закончены переговоры военных экспертов о вступлении Советского Союза в Тихоокеанскую и Дальневосточную войну. Главам великих держав осталось для очистки совести предоставить Японии еще один шанс спасти себя от разгрома.
Возможность спастись находились не в руках Японии, а в руках советского правительства. Если последнее пошло бы на японское предложение взять на себя роль посредника мира на Дальнем Востоке, человечество, вероятно, до сих пор не знало бы о существовании атомной бомбы, страшного оружия массового уничтожения[265]. Но заключение мира ради мира не входило в практические соображения советского правительства.
26 июля была выпущена известная Потсдамская декларация, подписанная президентом Трумэном, Черчиллем и позже Чан Кайши, в которой в последний раз предлагалось Японии сложить оружие и сдаться на милость победителей. Советский Союз еще продолжал пребывать на положении нейтрального соседа Японии, поэтому подписи Сталина под Потсдамской декларацией не было.
Денонсировав за три месяца до этого пакт о нейтралитете, советское правительство в лице Молотова заверило японского посла в Москве Сато, что договор останется в силе еще на один год, до нормального истечения срока своего действия. Уместно припомнить, что в день нападения Германии на Советский Союз, летом 1941 года, советский посол в Токио Сметанин, взволнованный до крайности, настойчиво добивался от Мацуока заверений, что недавно заключенный советско-японский пакт о ненападении не будет расторгнут Японией.
Мацуока заверил Сметанина в дружественных чувствах Японии к Советскому Союзу, но оговорился, что союз с державами оси налагает на нее известные обязательства. Через несколько дней на императорском совещании была принята политика невмешательства Японии в советско-германскую войну. У Японии тогда был удобный и выгодный случай выступить против Советского Союза, но она честно сдержала условия пакта о ненападении.
Советское правительство решило поступить иначе. Пока еще в памяти японского посла Сато свежи были заверения Молотова о силе взаимного пакта о ненападении, на всем протяжении монгольско-маньчжурско-корейской границы от Буир Нора и южнее его в песках Гоби до Посьета на Тихоокеанском побережье миллионная советская армия готовилась к войне и только ждала сигнала из Москвы, чтобы ворваться в Маньчжурию.
На заседаниях Потсдамской конференции Сталин не упускал возможности ставить своих западных союзников в известность относительно японских запросов о посредничестве в деле заключения мира. Делал он это с целью представить себя в положении верного союзника Америки и Англии, пока в Европе, в нарушение ранних соглашений, он упорно проводил свои агрессивные планы. Кроме того, японское предложение о посредничестве наполняло его сознанием своей важности и значительности в международных делах.
Лихорадочные действия японского правительства давали ему возможность судить, насколько трагично положение Японии. И все же Сталин предпочел ждать, и он ждал бы еще недели и, может быть, месяцы, если бы не одно непредвиденное для него событие – взрыв первой атомной бомбы.
Еще задолго до Ялтинской конференции президенту Рузвельту и его ближайшему окружению стало известно, что особо засекреченный проект «Манхэттен» быстро приближался к успешному завершению[266]. Генерал Гровс, глава проекта, в конце декабря 1944 года сообщил генералу Маршаллу, что первый образец этой работы будет готов в августе 1945 года, следующий – перед концом года, и затем последует планомерное производство одного за другим. Речь касалась создания нового оружия массового истребления необыкновенно разрушительной мощности, превышающей в неисчислимой степени разрывную силу существующих взрывчатых веществ.
Данные генерала Гровса не произвели должного впечатления на президента Рузвельта и его высших военных сотрудников, и новое оружие, пока еще в лабораторном состоянии, не упоминалось на Ялтинской конференции и не принималось в расчет в обсуждении планов поражения Японии, в которых по-прежнему решающими факторами считались десантные операции на острове Кюсю и маньчжурские операции Советской армии.
В конце апреля военный министр Стимсон передал президенту Трумэну докладную записку генерала Гровса, в которой сообщалось, что в течение четырех месяцев «мы, по всей вероятности, будем обладать страшным оружием, когда-либо существовавшим за историю человечества, одна бомба которого в состоянии разрушить целый город»[267].
Пробный взрыв первой атомной бомбы произошел 16 июля 1945 года вблизи Аламогордо, в пустыне штата Нью-Мексико. Результат испытания превзошел самые оптимистические ожидания ученых и инженеров проекта «Манхэттен». Первая бомба была взорвана наверху стофутовой железобетонной башни. Огромная белорозовая колонна, рванувшаяся к небу, дала представление о неиспытанной еще на земле высочайшей температуре. В радиусе одной с лишним мили все было испепелено и обуглено, без малейшего признака животной или растительной жизни. Пробная бомба равнялась только малой части боевой бомбы, взорванной тремя неделями позже над Хиросимой, но тогда она уже дала ясное представление о потрясающей, неведомой до сих пор разрушительной силе.
Президент Трумэн знал о подготовке первого испытания атомной бомбы и на пути в Европу на корабле «Августа» с нетерпением ожидал его результата. Уже будучи в Потсдаме, он узнал об успехе опыта. На следующий день по прибытии Стимсона в Потсдам Трумэн, государственный секретарь Бёрнс, адмиралы Лэхи и Кинг и генералы Маршалл и Арнольд обсудили возможный физический и психологический эффект от взрыва атомной бомбы в Японии в вопросе ее капитуляции и положение Советского Союза в связи с его готовностью начать войну против Японии.
Адмиралы и генералы по-прежнему придерживались мнения, что участие Советского Союза в войне необходимо, так как атомная бомба является еще неиспытанным оружием, что только лишний раз подтвердило обычный консерватизм военных экспертов.
Британское правительство следило с интересом за развитием проекта «Манхэттен», в котором принимали участие и английские ученые. Понятен поэтому интерес Черчилля к новому оружию, способному приблизить срок окончания войны.
В тот же день, после свидания с Трумэном, Стимсон посетил Черчилля и положил перед ним лист бумаги, на котором было написано: «Младенцы успешно появились на свет».
В отличие от мнения американских военных экспертов, Черчилль считал, что атомная бомба окажется решающим фактором не только в войне с Японией, но и в спорах со Сталиным относительно послевоенных проблем Европы.
«Для того чтобы сломить японское сопротивление военной силой и ярд за ярдом завоевать страну, потребуется один миллион американских жизней и полмиллиона или больше британских, если мы пошлем их туда, так как мы решили разделить агонию. Теперь эта кошмарная картина исчезает и вместо нее появляется видение – справедливое и обещающее, как это казалось тогда, – окончание войны одним или двумя ударами. Я сразу подумал, что японский народ, доблестью которого я всегда восхищался, найдет в призраке этого сверхъестественного оружия предлог спасти свою честь и освободить себя от обязательства погибать до последнего человека[268].
Черчилль считал, что при наличии атомной бомбы помощь Советского Союза не является желательной и что окончание войны с Японией не зависит больше от вмешательства Советской армии с возможным продлением ненужного кровопролития.
«Нам больше не нужно просить их об одолжении… Теперь ясно, что Соединенные Штаты не желают участия Советского Союза в войне против Японии».
Страшная разрушительная сила нового оружия массового истребления невольно вызвала колебания морального характера: воспользоваться им или нет и какое оправдание подвести под это использование. Еще за месяц до испытания бомбы британское правительство дало принципиальное согласие на использование нового оружия. Окончательное же решение оставалось в руках президента Трумэна, который руководился рекомендацией особого комитета научных атомных работников, составленного из таких известных ученых, как Дж. Роберт Оппенгеймер, Артур X. Комптон, Эрнст Лоуренс и Энрике Ферми. В этой рекомендации говорилось, что атомная бомба должна быть использована против врага и сброшена без всякого предупреждения над таким населенным пунктом, который полностью показал бы ее разрушительную силу.
«Мы не можем предложить никакой технической демонстрации, которая могла бы привести войну к концу, и у нас нет никакой альтернативы, кроме прямого использования ее.
Исторический факт остается фактом, о котором следует судить в будущем, – решение, воспользоваться или нет атомной бомбой для принуждения Японии, никогда не являлось вопросом. У нас было единодушное, автоматическое, непоколебимое согласие»[269].
У глав западных союзников было понятное колебание относительно атомной бомбы, иначе они бы не возвращались к этому предмету время от времени.
«Окончательное решение, где и когда бросить атомную бомбу, оставалось за мной. Я признавал атомную бомбу, как военное оружие, и никогда не колебался в том, что она должна быть использована. Высшие военные советники при президенте рекомендовали использование ее, и, когда я сказал об этом Черчиллю, он ответил без малейшего колебания, что считает нужным пустить в ход атомную бомбу, если она приведет к окончанию войны»[270].
Когда на Потсдамской конференции Трумэн сказал Сталину о новом оружии необыкновенно мощной разрушительной силы, тот не проявил никакого интереса, заметив только, что рад слышать об этом и надеется, что «оно будет использовано против японцев».
Неизвестно, было ли это преднамеренно, или Сталин еще не отдавал себе отчета, о чем говорил Трумэн, но в последовавшем развитии можно проследить систематическое стремление советских вождей свести на нет сущность атомного оружия, даже тогда, когда стали известны потрясающие по трагизму подробности хиросимской и нагасакской катастроф.
Позже, после разоблачения советского шпионажа, брошенного целиком на добычу секретов производства атомных бомб в Америке, стало понятно, что Сталин сразу учел значимость слов Трумэна об атомной бомбе. Реакция Сталина на Потсдамской конференции дала тон настойчивому стремлению советского правительства умалить значение термоядерного оружия, чтобы подчеркнуть этим независимость Кремля и бесцельность запугивания его. Сталину нужно было также дать объяснение и советскому народу.
Взрыв атомной бомбы над Хиросимой был скудно отмечен в советской печати. Не было ни статей, ни комментариев. Окончание Тихоокеанской войны целиком приписывалось выступлению в Маньчжурии советских войск. Советская печать вначале совершенно не отметила второй бомбы над Нагасаки и только спустя некоторое время сделала о ней краткое сообщение.
Замолчать же значение атомной бомбы, как современного решающего оружия, советская власть не могла.
Московская газета на английском языке в форме разбора иностранной печати сравнительно пространно коснулась значения атомной бомбы. После вступления и краткого описания она перешла к доказательству, что атомная бомба не явилась решающим оружием в принуждении Японии пойти на безоговорочную сдачу.
Заключение, что атомная бомба привела к капитуляции, было «попыткой обанкротившихся японских милитаристов оправдать свое бесславное поражение советскими войсками» и «измышлениями полуфашистских комментаторов западного мира».
«Опыт Второй мировой войны и непревзойденные победы Красной армии ясно показали, что успех в войне достигается не односторонним развитием того или иного оружия, а превосходством всех видов оружия и их опытной координации»[271].
После окончания войны на Дальнем Востоке, через три недели после взрывов двух первых бомб советское правительство должно было невольно подвести итог свершившемуся. Сперва – взрыв бомб, затем – поспешное вступление Советского Союза в войну против Японии, совершенно ненужное, если советское правительство считало себя обязанным помочь своим западным союзникам.
Надо было решить сперва для самого себя, затем для внешнего мира соотношение этих двух явлений. Надо было также решить, какое значение, а то и влияние могла оказать американская атомная бомба на внешнюю политику советского правительства и на агрессивный ее характер. Если атомная бомба не оказала решающего значения в окончании войны с Японией, а согласно официальной советской версии, это сделало выступление Советского Союза, следовательно, оставалось умалить значение бомбы и показать, что она не могла запугать СССР.
«Оповещая об атомной бомбе, реакционные круги… выступают бесстыдно во всей своей империалистической наготе. Они требуют посредством атомных бомб установления Соединенными Штатами доминирующего положения во всем мире. Очевидно, уроки истории ничему не учат этих заблудившихся империалистов. Они не задумываются над провалами гитлеровских планов покорения мира, основанных на готовности эксплуатировать временные преимущества в создании нового оружия»[272].
У советского правительства, таким образом, сформировалось следующее, на его взгляд выгодное, отношение к атомной бомбе: с одной стороны, сравнительная незначительность ее как оружия, с другой стороны – чудовищные результаты ее разрушительного действия. В первом случае – для внутреннего потребления в Советском Союзе: атомная бомба не страшна и не опасна; во втором случае – для сведения внешнего мира: Советский Союз осуждает бесчеловечное использование атомной бомбы и, как поборник мира, взывает ко всем с призывом требовать уничтожения этого оружия.
Советский Союз, хотя и обладал тогда секретом производства атомных бомб, выкраденным советскими шпионами в Соединенных Штатах, Канаде и Великобритании, все же не был в состоянии производить их.
Год с лишним спустя Сталин выявил свое отношение к новому оружию, отношение, которое с тех пор приняло характер официальной догмы: «Я не считаю, что атомная бомба является такой серьезной силой, как склонны полагать некоторые политические группы. Атомные бомбы рассчитаны на внушение страха людям со слабыми нервами, но они не в состоянии решить исхода войны, так как для этого нет достаточного количества бомб»[273].
С нападением Германии на Советский Союз ожидалось начало японских военных операций на советском Дальнем Востоке. Дальневосточный фронт под командованием генерала Апанасенко был переведен на военное положение. Охрана государственных границ была усилена, население мобилизовано для рытья окопов и других фортификационных работ.
В японском Генеральном штабе продолжал оставаться в силе дважды пересмотренный и дополненный план, известный под именем «Кан-Току-Эн», по которому Квантунская армия в Маньчжурии, совместно с Особой армией в Корее и Военно-воздушным и Военно-морским флотом, должна была начать гигантские военные операции от маньчжурско-монгольской границы до Петропавловска-на-Камчатке.
В начале германских операций против Советского Союза германский посол в Токио Отт в телеграммах Берлину сообщал о готовности японского правительства со дня на день начать военные действия для овладения Дальним Востоком и Восточной Сибирью. В действительности эти сообщения выдавали желаемое за действительное. В Японии господствовали другие замыслы и соображения. Южная экспансия на огромном пространстве Тихого океана развивалась успешно. Незадолго до начала этой операции Япония колебалась, куда направить динамическую силу своего поступательного движения.
В выборе этого движения Японии невольно помогла Германия заключением дружественного пакта Гитлера и Сталина в августе 1939 года. Япония рассчитывала найти в лице Германии верную союзницу для совместных военных действий против Советского Союза, заключение же советско-нацистского пакта расстроило ее планы, так как, по ее мнению, он являлся изменой оси Берлин – Токио.
Теперь, начав стремительное движение на юг и проводя его с воодушевляющим начальным успехом, Япония совершенно не была намерена срывать свои планы и на запросы Германии о совместных действиях против Советского Союза обычно давала уклончивый ответ. Тон донесений посла Отта стал менее оптимистическим, а в телеграмме в октябре 1941 года он известил Берлин, что «военных операций Японии против Дальневосточной армии ранее весны ожидать нельзя».
После пробных боев под Хасаном и Халхин-Голом состав Дальневосточного фронта был увеличен до 24 стрелковых, 6 кавалерийских дивизий и 8 танковых бригад. Во время переговоров с Рузвельтом и Черчиллем Сталин считал, что до выступления Советского Союза против Японии необходимо удвоить число дивизий, находившихся на Дальнем Востоке. Сперва он определил это число в тридцать дивизий, а немного позже поднял число их до сорока. К этому времени на Дальнем Востоке в результате реорганизации вооруженных сил было учреждено Верховное командование во главе с маршалом А.М. Василевским, в распоряжении которого находились: Забайкальский фронт, со Ставкой и штабом в Чите, Первый Дальневосточный фронт, со Ставкой и штабом во Владивостоке, и Второй Дальневосточный фронт, со Ставкой и штабом в Хабаровске.
Состав Дальневосточных вооруженных сил не оставался неизменным. В зависимости от положения на советско-германских фронтах происходили передвижения свежих воинских частей с Дальнего Востока и замена их второочередными частями или частями, снятыми с фронта[274].
В мае, после окончания войны в Европе, переброска советских войск на Дальний Восток приняла массовый характер. Эшелоны за эшелонами следовали из Восточной Европы, перевозя на Дальний Восток свыше шестисот тысяч человек, тысячи танков, огромное количество орудий, минометов, пулеметов, запасы снабжения, провианта.
Переброска войск закончилась к концу июля; прибывшие пополнения были размещены вдоль советско-корейской и советско-маньчжурской границы общей длиной в 4000 километров. Пополнения шли главным образом на Забайкальский и Первый Дальневосточный фронты. Во главе Забайкальского фронта был поставлен маршал Родион Малиновский, который перевел свой штаб со Второго Украинского фронта в Читу. Забайкальский фронт был пополнен двумя армиями Второго фронта, включая одну танковую, и одной армией, оперировавшей в Восточной Пруссии.
Маршал К.А. Мерецков был назначен командующим Первым Дальневосточным фронтом, пополненным армией генерала Крылова из Восточной Пруссии.
Генерал М.А. Пуркаев принял командование Вторым Дальневосточным фронтом.
Планы военных действий в Маньчжурии сводились к внезапному нападению со стороны Забайкалья и Монголии на западе и со стороны Владивостока и Ворошилова (Никольск-Уссурийского) на востоке с целью отрезать весь край от японских вооруженных сил, находившихся в Северном Китае.
Главная роль в этих операциях отводилась Забайкальскому и Первому Дальневосточному фронтам. Второй Дальневосточный фронт должен был проводить вспомогательные операции.
К концу июля на Дальнем Востоке сосредоточилось одиннадцать пехотных армий, одна танковая армия, восемьдесят с лишним стрелковых дивизий и четыре танковых корпуса – первоклассных, испытанных в боях и опьяненных успехами войск. Эта военная громада, численностью свыше миллиона человек, готовилась быть брошенной против второочередного состава Квантунской армии, состоявшей из тридцати одной пехотной дивизии и двух танковых бригад.
Эффект первой атомной бомбы сказался не только на японском городе Хиросима; он сказался и на советском правительстве, терпеливо ожидавшем, когда победители и побежденные окажутся одинаково обессиленными. Оно готово было ждать еще недели, если не месяцы, не придавая особого значения данному обещанию выступить в обусловленный срок против Японии.
В самом сроке ничего не было определенного. Сталин говорил – два-три месяца после окончания войны с Германией, или как только Советский Союз закончит накопление вооруженных сил на Дальнем Востоке. Генерал Антонов говорил, что советские вооруженные силы будут готовы к концу августа. Но «закончить накопление», «быть готовым» еще не означает точный обусловленный срок, как это было, например, с гигантской десантной операцией «Оверлорд» в Нормандии[275], начало которой было намечено заранее и только из-за плохой погоды было перенесено на один день.
Если первая атомная бомба только встряхнула советское правительство от своеобразной летаргической спячки, то вторая бомба, разорвавшаяся через два дня над Нагасаки, привела его в состояние лихорадочной деятельности.
Как только в Москве стали известны скудные данные о втором атомном взрыве, советское правительство отдало наконец себе отчет, что война в Азии фактически закончилась. Единственным объяснением, почему Япония еще не капитулировала, было то, что, потрясенная таким небывалым в ее истории несчастьем и раздавленная горем, она не нашла в себе силы оправиться от этого удара, прийти в себя и запросить о пощаде, Ни у кого – а меньше всего у советского правительства – не оставалось сомнений в том, что это произойдет если не сегодня, то завтра, если не завтра, то обязательно послезавтра. Если надо было добить Японию, то добить немедленно, пока она еще держалась на дряблых ногах.
С Дальнего Востока непрерывным потоком шли радиодонесения о передвижениях советских войск. Армия генерала Лупинского из состава Забайкальского фронта вышла из Читы и приближалась к Хайлару. На востоке танки генерала Крылова уже были сосредоточены на границе для прорыва и удара по линии Мулин—Муданьзян.
В этот день Молотов, назначив прием японского посла Сато в восемь часов вечера, спешно перенес его на пять часов пополудни. Теперь, у шапочного разбора Тихоокеанской войны, вопрос трех часов принимал особое значение для советского правительства.
В ночь на 9 августа (между Москвой и Дальним Востоком разница во времени пять часов: семь вечера в Москве, полночь на Дальнем Востоке[276]) советская армия и Военно-морской флот пересекли государственные границы Маньчжурии и Северной Кореи. На востоке армия генерала Лупинского шла на Хайлар, наиболее сильно укрепленный опорный пункт японских фортификаций вдоль Большого Хингана. Ширина Хинганского хребта была от двухсот до трехсот километров, на которой были расположены тысячи дотов и другие полевые укрепления.
Другие части Забайкальского фронта маршала Малиновского совместно с монгольской армией маршала Чойбалсана прорвали ряд укрепленных районов, форсировали горный хребет Большого Хингана, безводные степи Монголии и ворвались в Маньчжурию. Южнее армии генералов Манагарова, Данилова и Лудникова вышли из Внешней Монголии в обход японских хинганских укреплений. К 12 августа эти армии перешли через Хинган и открыли путь для танковой армии генерала Кравченко в среднюю Маньчжурию в направлении Мукдена. Войска левого крыла обошли в тыл Хайларский укрепленный район, блокировали его и повели наступление на цицикарском направлении. 15 августа монгольская армия вошла в Калган.
Войска Первого Дальневосточного фронта в составе армий генералов Крылова, Захватаева и Белобородова прорвали укрепления у Пограничной и вышли на подход к Харбину и Гирину. Наиболее сильное сопротивление японские войска оказали частям генерала Крылова на линии Мулин – Муданьзян, вблизи которых шли упорные бои с 11 до 15 августа.
Танки Крылова прорвались в Мукден. Одновременно парашютисты были сброшены в Харбине, Гирине, Чанчуне, Мукдене, Порт-Артуре и Дальнем.
Части сил Второго Дальневосточного фронта форсировали реку Уссури у Бикина и повели наступление на Баоцин и Боли для слияния с частями Первого Дальневосточного фронта, вышедшими со стороны озера Ханка. Правое крыло Второго фронта, действуя со стороны Благовещенска, вышло на Цицикар на соединение с частями генерала Лучинского.
В ночь на 9 августа корабли Амурской флотилии высадили десант у устья Сунгари и овладели рядом опорных пуктов. 20 августа Амурская флотилия подошла к Харбину и высадила там десант пехоты. Одновременно в Харбине был сброшен советский воздушный десант.
Тихоокеанский флот под командованием адмирала И.С. Юмашева занял порты Северной Кореи Юки, Расин и Сейсин. Армия генерала Чистякова, расположенная в районе Посьета, прорвала заграждения и ворвалась в Корею.
12 августа Япония заговорила о готовности сложить оружие. 14 августа она формально капитулировала. Приказ о прекращении военных действий в Маньчжурии не прибыл вовремя, хотя высшее командование Квантунской армии знало, что война закончилась.
В итоге первого этапа советские войска 9–14 августа прорвали оборону японских войск на всех направлениях, расчленив Квантунскую армию на отдельные изолированные группировки. Война на этом фактически закончилась. В отдельных местах еще происходили столкновения изолированных японских войск, потерявших связь со штабом и вынужденных оказывать сопротивление продолжавшим сражаться советским войскам, которые, казалось опьяненные легкой победой, не хотели останавливаться.
Война закончилась, но ненужная и не оправданная ничем бойня еще продолжалась. Казалось, что советское командование стремилось умышленно продлить военные действия. Последовавшие сообщения о военных действиях в Маньчжурии все отодвигали время окончания их. Газета «Тихоокеанская звезда» в Хабаровске сообщила о капитуляции Японии 16 августа, через два дня после того, как Япония сама сообщила об этом. Затем она сообщила о сдаче Квантунской армии 19 августа. Приказ Верховного главнокомандующего, объявляя об окончании войны с Японией, указал дату 23 августа. В поздних советских сообщениях подписание Японией условий капитуляции 2 сентября на борту американского дредноута «Миссури» в бухте Токио связывалось со сроком окончания военных действий в Маньчжурии, хотя фактически они закончились более чем за две недели до этого.
В отодвигании срока окончания войны имелась определенная последовательность, дающая основание для вывода, что советское правительство стремилось придать советско-японской войне более суровый и затяжной характер.
Советское правительство также умышленно преувеличивало мощность Квантунской армии. По советским официальным данным, японские вооруженные силы в Маньчжурии определялись в шесть полевых и одну воздушную армию, общей численностью свыше одного миллиона человек, не считая 170 000 армии Маньчжоу-Го и 200 000 полицейских отрядов. По тем же данным, в Квантунской армии было около 5000 орудий, 1000 танков, 1100 самолетов и т. д.[277]
Но задолго до этого умышленно извращенного отчета советская сторона в отчете о трофеях, захваченных между 9 августа и 9 сентября (время окончания войны на этот раз снова передвинуто), поспешила заявить, что было захвачено: «925 самолетов, 369 танков, 35 бронепоездов, 1226 полевых орудий, включая самоходные; сдалось 594 000 солдат и офицеров, в том числе 20 000 раненых, убито – 80 000 человек»[278].
Если сдавшихся и убитых, по советским подсчетам, оказалось 674 000, то это далеко не миллион с лишним человек, не считая около 400 000 вспомогательных войск! И в этом случае советское правительство пошло на умышленную фальсификацию.
Война закончилась, но мира Азии она не принесла.