Несмотря на строжайшую цензуру и отсутствие известий извне, еще с 1944 года в Японии и на оккупированных ею территориях ни для кого не оставалось секретом, что Тихоокеанская война быстро приближалась к трагической развязке.
Всего за два года до этого Япония торжествовала в зените своей военной славы. В стихийно развивавшейся экспансии на Юг ее военно-морские и сухопутные силы легко овладели Индокитаем, Ост-Индией, Маршальскими, Каролинскими, Марианскими островами и отдаленно лежащими островами Новой Гвинеи, Новой Гебриды, Тимора и Соломоновой группы, где они оказались в угрожающей близости к Австралии.
За эти два решительных для Японии года положение резко изменилось к худшему. Цепь сильно укрепленных Марианских и Каролинских островов – юго-восточный заслон против американских военно-морских сил – была разорвана в нескольких местах. В разрыве ее звеньев американское военно-морское командование применило тактику так называемых «лягушечьих прыжков»: наступления велись не подряд, с одного острова на другой, а через один, два и даже несколько островов, отстоящих друг от друга на большом расстоянии. Отрезанные от центров снабжения и связи, обойденные острова обрекались на неминуемую сдачу.
Весной 1944 года, развертывая мощные наступательные операции в группе Маршальских островов, американские военно-морские силы захватили острова Кваджалейн и Эниветок. В следующем месяце американская морская пехота высадилась на Адмиралтейских островах и в Новой Гвинее. В середине июня в первом массовом налете на Японию американский военно-воздушный флот подверг бомбардировке остров Кюсю, о котором японские власти решились официально оповестить только через месяц.
В сентябре того же года попытка Японии ворваться в Индию иссякла бессильно у ворот Импхала[217] в Манипуре. Импхальская операция обошлась Японии в 200 000 человек (из армии в 270 000) и явилась поворотным пунктом для фортуны войны на бирманском театре и в других частях Индокитая. За месяц до этого пал важный в стратегическом отношении остров Гуам, а два месяца спустя американские войска под командованием генерала Дугласа Мак-Артура высадились на острове Лейте и начали успешную кампанию по завоеванию Филиппин.
Фатальное приближение театра войны к самой Японии стало особенно ощутимым после захвата (в марте 1945 года) маленького песчаного островка Ива-Джима (на американской стороне – 4000 убитых, 16 000 раненых, на японской – полное уничтожение гарнизона в 23 000 человек) и большого острова Окинава. Теперь воздушные налеты на Японию велись не с отдаленных островов Сайпан и Гуам, а с острова Окинава, лежащего на расстоянии двух-трех часов полета до крупных военно-промышленных городов.
Силы Японии были окончательно надорваны, ресурсы совершенно истощены. В продолжение четырнадцати лет страна находилась в лихорадочном возбуждении, строя Великую континентальную и тихоокеанскую империю, и теперь пришло позднее сознание, что все это было попыткой с негодными средствами. Грандиозное задание оказалось не под силу стране, поставившей на карту ради своего будущего все, вплоть до своего существования. Остатки ее еще недавно мощного флота во главе с последним дредноутом «Ямато» были потоплены в морских боях за Окинаву. Все большие военно-промышленные города жестоко пострадали от воздушных налетов. Один ночной налет на Токио (10 марта 1945 года) ста пятидесяти американских бомбардировщиков В–29 спалил в час с небольшим триста с лишним тысяч домов и оставил миллион человек без крова. Через несколько дней такая же участь постигла Осаку, где сгорело двести тысяч домов.
В стране наступил острый продовольственный кризис, население было в панике. В день гибели «Ямато» и остатков флота советское правительство известило Японию о расторжении им советско-японского договора о взаимном ненападении. В довершение всех бедствий, из состава оси выпала Германия, учительница и вдохновительница Японии, выведшая ее на тоталитарно-агрессивный путь в Азии.
В начале Тихоокеанской войны японское высшее командование разработало генеральный план операций[218]:
1. В первую очередь выбить из строя Англию и затем подорвать волю Америки сражаться. Для этой цели всесторонне использовать плоды наших первоначальных побед и создать непроницаемую политическую и военную оборону в расчете на затяжной характер войны, планируя наступательные движения в соответствии с текущим моментом.
2. Создать независимую экономическую систему и усилить боеспособность страны путем консолидации оккупированных районов, закрепления коммуникационных линий и использования ресурсов, необходимых для нашей защиты.
3. Детализированные стратегические планы наступательных движений должны разрабатываться в связи с развитием операций, ходом советско-германской войны, духом взаимоотношений Советского Союза и Соединенных Штатов и поведением чунцинского правительства[219].
4. Продолжать в отношении Советского Союза политику сохранения спокойствия на севере, стараясь в то же время не допускать укрепления связи между Советским Союзом, с одной стороны, и Великобританией и США – с другой.
5. Стараться путем военного нажима и политических маневров принудить чунцинское правительство встать на нашу сторону.
6. Политика Японии в отношении Германии и Италии была решена еще до начала войны. Эта политика должна оставаться без перемен, то есть эти три державы должны продолжать сотрудничество, чтобы добиться скорого падения Англии и попутно с этим подрыва морального духа Америки.
Перемены во взаимоотношениях держав оси Берлин – Рим – Токио произошли сами по себе, вне зависимости от планов японского верховного командования. Высадка союзников летом 1943 года в Сицилии вызвала в течение двух недель падение фашистского режима. Маршал Бадольо запросил о мире, и в сентябре итальянская армия сложила оружие. Италия, как это можно было ожидать, оказалась первой, выпавшей из состава оси.
В августе того же года на первой Квебекской конференции президент Рузвельт и премьер Черчилль полнее обсудили характер стратегических операций в Европе и Азии, который они наметили за восемь месяцев до этого на конференции в Касабланке (Марокко). Здесь впервые в переговорах союзников появилось выражение «безоговорочная капитуляция».
В докладе своему правительству Черчилль запрашивал: «Я хотел бы знать мнение военного кабинета о включении в совместную декларацию заявления о твердом решении Соединенных Штатов и Британской империи продолжать войну, пока мы не приведем Германию и Японию к „безоговорочной капитуляции“»…[220]
Решимость западных союзников заставила Японию насторожиться. В октябре того же года на чрезвычайном совещании верховного командования в Токио, после длительных споров и обычных пререканий между армией и флотом, была установлена «последняя» линия защиты империи: на севере от Курильских островов и до Маршальских островов на юге, оттуда на запад к Новой Гвинее, Яве, Суматре и Андамановым островам в Индийском океане и на север к Бирме. (Менее чем за полтора года эта «последняя» черта передвигалась несколько раз, с каждым разом все ближе к берегам самой Японии.)
Одновременно с совещанием верховного командования было созвано совещание марионеточных глав Китая, Филиппин, Сиама, Маньчжоу-Го и Индии, на котором была принята Декларация восточноазиатских стран[221]:
1. С англо-американским владычеством в Восточной Азии должно быть покончено навсегда. Великая Восточная Азия должна быть предоставлена восточноазиатским народам.
2. Страны Великой Восточной Азии обязуются защищать совместно свои территории и сотрудничать на основе взаимного уважения суверенитета и культурных традиций для создания эры экономического расцвета и культурного прогресса.
3. Эти страны должны распространить по всему миру дух братского содружества и внести свой вклад в прогресс человечества, работая сообща в целях уничтожения расовой дискриминации, установления взаимных культурных связей и предоставления для всех народов естественных богатств мира.
Япония – как она часто делала это в ту трагическую для нее эру – закрывала глаза на то, что она призывала страны Восточной Азии защищать тот порядок, который она насильственным путем установила для них. И все же в Декларации была видна искренняя попытка умеренных кругов (Конойэ, Сигэмицу и др.) привлечь к себе восточноазиатские народы и создать для них иллюзию лучшего будущего.
Декларация восточноазиатских стран была опубликована незадолго до Каирского совещания, но никакого впечатления на участников его не произвела. В Каире Рузвельт, Черчилль и Чан Кайши утвердили основные планы широкого наступательного движения против Японии, получившего название операция «Капитал».
Одновременно с этим было объявлено, что у Японии будут отобраны все острова в Тихом океане, оккупированные ею еще во время Первой мировой войны, все территории, отобранные ею у Китая, такие как Маньчжурия, Формоза, Пескадорские острова (Пэнху), и что она будет «изгнана со всех территорий, захваченных ею насильственным путем».
Суровость союзнических решений произвела гнетущее впечатление на японское правительство. Настроение японского правительства сменилось несколько к лучшему, когда стало известно, что Сталин не участвовал в Каирском совещании: появилась надежда, что Советский Союз сохранит нейтральное положение в Тихоокеанской войне. Затем настроение резко понизилось, когда в ноябре 1944 года в день Октябрьской революции Сталин назвал Японию агрессором, развязавшим войну в Азии. Оно поднялось вновь, когда на запрос японского посла Сато Молотов ответил, что Сталин имел в виду поведение Японии в отдаленном прошлом и совсем не касался ее настоящей политики[222].
Весной 1945 года положение Японии достигло кризиса. Война для нее в Азии была проиграна, как проиграна была для Германии война в Европе. Оставалось только рассчитывать, что путем продолжения войны и оттягивания срока своего разгрома Япония сможет выторговать более приемлемые условия мира, чем условие безоговорочной сдачи. В связи с этими последними расчетами Японии оставалось добиться ответа на два кардинальных вопроса: как долго продержится в войне Германия и как долго Советский Союз сохранит свой шаткий нейтралитет.
Агония Германии наступила в марте 1945 года, когда американские войска начали переправу Рейна у Ремагена, а английские у Вессела[223]. Германская военная машина, еще недавно мощная и нагонявшая страх на всю Европу, стала стремительно приходить в негодность. В окружении Гитлера и в высшем командовании открыто заговорили о необходимости немедленного мира с западными державами, чтобы оградить Германию от неминуемого красного потока. На юге Геринг, считая Гитлера не у дел, затребовал предоставления ему права начать переговоры о сдаче западному командованию. Гитлер ответил приказом об аресте Геринга[224]. Командование Юго-западной группой армий (генерал Фиттингоф и обергруппенфюрер СС Вольф) самостоятельно добивались согласия Верховного главнокомандующего западными силами генерала Эйзенхауэра принять сложенное перед ним германское оружие. На севере, втайне от Гитлера, Гиммлер вел переговоры через графа Фолька Бернадота[225] о готовности Германии сдаться западным союзникам. Узнав о переговорах Гиммлера, Гитлер отдал приказ о расстреле его.
Среди близких Гитлеру лиц (министр вооружения Спир, генерал фон Позер) готовилось новое покушение на жизнь фюрера. Антигитлеровский заговор был раскрыт в оперативном штабе генерала Брюнау в Вене. Два главных участника его были повешены на Флоридсдорфском мосту, остальные офицеры штаба расстреляны во дворе военного министерства.
В начале апреля советские армии, численностью свыше двух миллионов, мощным потоком залили все пространство между Балтикой и Богемией. Южнее несколько других армий стягивались к Вене. Крупные советские армейские силы, включавшие две танковые дивизии с двумя тысячами танков, были брошены против одной из последних оставшихся германских армий, располагавшей всего двумя сотнями танков.
В середине апреля советские части прорвались в районе Кюстрина. Армия Конева вышла на подходы к Берлину. На захват его было брошено пять тысяч танков, такое же количество самолетов, две тысячи тяжелых орудий. 22 апреля советские части вышли на автобан, ведущий к Берлину.
В распоряжении германского командования оставались случайные силы, составленные из полицейских отрядов, юнкерских школ и других наспех собранных частей. Последнее контрнаступление против советской армии было намечено на 25 апреля, но ему не суждено было осуществиться. В стране начал царствовать террор. Дезертирство приняло массовые размеры. Отряды гестапо без следствия и суда вешали и расстреливали отказывавшихся продолжать сражаться за фюрера, который в это время в безопасности своего бомбоубежища обсуждал со своими близкими наиболее подобающий случаю способ самоубийства.
В день, когда итальянские партизаны убили Бенито Муссолини и Клару Петаччи при попытке пробраться в Швейцарию, в бункере фюрера совершилось бракосочетание Гитлера и Евы Браун. На другой день они покончили с собой.
Германские армии капитулировали одна за другой. 5 мая все германские силы, находившиеся в Северной и Южной Германии, Австрии, Голландии, Дании и Норвегии, сложили оружие. 7 мая адмирал Дёниц официально начал переговоры о капитуляции Германии.
На следующий день шестилетняя война в Европе, принесшая миру неописуемые потрясения и страдания, подошла к концу.
Капитуляция Германии потрясла Японию, уже тогда сознававшую, что ей не избежать участи своего западного союзника. Еще в конце апреля, на основании слухов о готовящейся сдаче, Верховный военный совет принял решение продолжать войну вне зависимости от судьбы Германии. Выступая по радио, премьер-министр Судзуки заявил, что события в Европе не явились неожиданными для японского правительства и что японский народ должен еще больше укрепить решимость продолжать войну, чтобы обеспечить право на существование, целостность Японии и добиться освобождения Восточной Азии.
Упоминание о последней было сделано с целью успокоить ее народы, которые в судьбе Германии видели близость разгрома Японии и освобождение от ее владычества.
За два дня до формальной капитуляции Германии министр иностранных дел Того в официальном заявлении определил позицию Японии в отношении своего западного партнера. Если переговоры Гиммлера и адмирала Дёница с представителями западного союзнического командования имеют целью продолжение общей войны против Советского Союза, то трудно признать, что после смерти фюрера действия Германии находятся в согласии с договором Тройственного союза, который ставит условием общую борьбу против Великобритании и Америки.
«При таких обстоятельствах, естественно, Япония должна сохранить свободу действия в отношении Тройственного союза и различных соглашений между нею и Германией.
Вне зависимости от положения Германии, все, что случится с нею, не будет иметь никакого значения в решимости Японии продолжать успешную войну против Соединенных Штатов и Великобритании»[226].
На следующий день после капитуляции Германии японское правительство заявило: «Сдача Германии, обязавшейся воевать вместе с Японией как одно целое, вызывает глубочайшее сожаление. Наши военные цели основаны на праве существования и самозащите. Это является несокрушимой верой Японии, и поэтому перемены в европейской ситуации не повлекут у нас никаких изменений»[227].
Тихоокеанская война стала ощутимой в Маньчжурии, когда американские военно-воздушные силы совершили свой первый налет на промышленный Дайрен, Аныпаньские копи и важные военные заводы. Хотя последовавшие налеты и не носили того интенсивного и разрушительного характера, как в Японии, все же они терроризировали население маньчжурских городов.
Упорные слухи о неминуемом военном разгроме Германии подтвердились в конце апреля 1945 года, когда германское посольство и консульства в Китае и Маньчжурии обратились с призывом к своим гражданам соблюдать выдержку и спокойствие. Обычное оживление в германских консульствах сменилось тишиной и замкнутостью. Входы были наглухо закрыты, и доступ посторонним запрещен. Над их зданиями поднимался дым от сжигаемых бумаг и документов. В день капитуляции Германии секретарь германского консульства в Харбине, сочетавший эту должность с должностью главы гестапо, покончил с собой.
Японские военные и дипломатические круги были растеряны. В военных миссиях и других правительственных учреждениях велись бесконечные совещания, в результате которых последовало заявление, что капитуляция Германии не изменит положение на Дальнем Востоке и что Япония по-прежнему будет продолжать войну против Англии, Америки, Франции и Голландии с непоколебимой верой в свою победу. Различные официальные и полуофициальные японские заявления приводили слова премьер-министра генерала Коисо при открытии 86-й сессии японского парламента:
«Для преодоления трудностей, возникших вследствие серьезного военного положения, основой правительственной политики в настоящей стадии войны является использование всех наличных сил государства для скорейшего усиления боевой мощи и создания обстановки, которая должна обеспечить конечную победу.
При проведении мероприятий государственной администрации не следует в результате различных изменений военной обстановки поддаваться сменам настроений, а необходимо уверенно идти по пути реализации твердой политики, которая должна привести Японию к окончательной победе».
Но одной воли к победе оказалось недостаточно, когда один за другим удары посыпались на деморализованную страну. После потрясения, причиненного капитуляцией Германии, Японии еще предстояло перенести несколько других тяжких испытаний, и среди них нападение Советского Союза на ее континентальные владения.
Проигрыш Японией войны ошибочно связывался со вступлением Советского Союза в последнюю ее фазу. В то время никто еще не знал об атомной бомбе, к первому тайному испытанию которой только готовились в середине лета 1945 года вблизи Лос-Аламоса, в пустыне штата Нью-Мексико. Никакого значения советско-японскому пакту о ненападении никто не придавал, тем более что за год до истечения его срока советское правительство известило Японию, что оно не намерено продлевать его дальше.
Японская экспансия на юг и распыление ее армий по Юго-Восточной Азии и тихоокеанским островам дали возможность советскому командованию перебрасывать в критические моменты свежие дальневосточные войска для снятия осады Сталинграда и прорыв германского фронта на юге России.
Никто не ожидал такого быстрого, неожиданного окончания Тихоокеанской войны, поэтому советское правительство не спешило с началом военных действий на Дальнем Востоке, считая для себя выгодным обескровливание американских военных сил в борьбе против Японии.
Но все ожидали, что советское правительство не пропустит возможности посчитаться со своим дальневосточным соперником, особенно когда эта возможность станет наиболее легко осуществимой. Это положение – кроме всяких других осложнений – представляло угрозу белым эмигрантам на Дальнем Востоке.
Капитуляция Германии потрясла пронацистские эмигрантские группировки. Они верили в успех нацистской Германии, закрывая глаза на бессмысленную жестокость немецкой оккупации России и гитлеровское отношение к «низменным» расам.
Если они и признавали порочность гитлеровской политики, то старались объяснить ее неизбежными ошибками, легко оправдываемыми в борьбе с коммунизмом, ради которой все средства были уместны и допустимы. Они упрямо верили, что Германия принесет освобождение России от коммунизма, и в эмигрантских спорах относительно характера этого освобождения старались доказать, что от немецкого закрепощения будет легче освободиться, чем от коммунизма, когда наступит подлинный расцвет национальной России.
Как ни подавлены оказались эмигрантские группировки, все же среди них нашлось немало приверженцев пронацистского толка, которые сумели проделать за одну ночь политический пируэт и, превратившись в ярых антинацистов, принялись рьяно доказывать, что они давно предвидели бесславный конец Гитлера и нацистской Германии.
В главном отделе Бюро по делам российских эмигрантов в Харбине шли бесконечные совещания в связи с заданием японской военной миссии выяснить настроение эмиграции относительно капитуляции Германии. Задание оказалось щекотливым даже для опытных руководителей Бюро, обычно легко приспосабливавшихся к чувствам и желаниям своего начальства из военной миссии: они не знали, как сама миссия относится к капитуляции Германии, и не хотели сделать промах. В основном эмигрантские массы относились совершенно безразлично к судьбе Германии, будучи заняты заботами о своей собственной судьбе.
После долгих совещаний и привычных упражнений в отписках руководители Бюро составили ответ в туманных выражениях, что, хотя Германия и не имела права сдаваться, все же ее капитуляция не уменьшает уверенности дальневосточной эмиграции в окончательной победе расы Ямато и Великого Ниппона.
Настроение у всех было подавленное. Эмигрантская масса не знала, что ждать. Никто не сомневался в том, что Япония последует примеру Германии, но не знал, когда это случится.
Всевозможные слухи создавали еще большую тревогу и мучили неизвестностью ожидания. Воздушные налеты американских бомбардировщиков на промышленные центры порождали слухи, что американские войска готовят высадку в Маньчжурии, что изменит положение эмигрантов к лучшему.
Другие слухи предсказывали появление в Маньчжурии войск не коммунистической, а «возрожденной национальной России». Наиболее трезвые из эмигрантов не верили ни тем ни другим слухам и продолжали тревожно смотреть в будущее.
От Бюро по делам российских эмигрантов ожидали полного освещения событий и авторитетного руководства. По характеру своей организации Бюро должно было не только контролировать и опекать белую эмиграцию в Маньчжурии, но и направлять ее жизнь в материальной, культурной и духовной областях. За годы своего существования в условиях давления со стороны японских властей Бюро превратилось в безличный чиновничий аппарат, в послушного исполнителя приказов и распоряжений военной японской миссии. Руководители Бюро служили интересам японских властей, но не интересам эмиграции. Ради очистки совести они распределяли среди эмигрантов некоторые продукты, выделенные им японскими властями, во всем же остальном предоставляли их своим собственным заботам. Каждый думал только о себе и сам, по мере сил и возможности, готовился к неизбежным событиям, предчувствуя, что они несут ему новые тяжелые испытания.
Эти настроения и думы учитывались советскими властями в лице советских консульств в Маньчжурии и их явных и тайных агентов и использовались для подготовки эмигрантов к переезду в Советский Союз.
Советское генеральное консульство в Харбине занимало просторное здание бывшей Центральной железнодорожной библиотеки. За последний год перед окончанием войны его деятельность приняла несколько направлений, одним из которых была работа среди эмигрантов.
Генеральный консул Павличев, видный, представительный человек с приятным, открытым лицом, в прошлом пехотный прапорщик, а до этого мелкий конторщик в Уфе, занимал номинальное положение главы харбинского консульства[228].
Главной деятельностью консульства руководили особые сотрудники, непосредственно подчиненные центральным разведывательным органам, вице-консул Дмитрий Сошников и первый секретарь Николай Демин, оба подполковники войск НКВД. Первый совмещал свою должность с должностью военного атташе, в связи с чем часто разъезжал по Маньчжурии, создавая этим немало хлопот японским разведывательным учреждениям. Демин руководил военной разведкой и работой среди эмигрантов.
Сотрудники Сошникова и Демина – а их было немало – устраивали таинственные встречи с различными лицами, собирали материал по эмигрантским делам для передачи его в соответствующие советские учреждения, вели пропаганду и распускали всевозможные слухи. Они зажили еще более насыщенной жизнью, стали чаще появляться в «Бомонде», «Яре» и других увеселительных местах, щедро соря деньгами, заводя знакомства с эмигрантами и всеми способами идя на сближение с ними.
Это напористое сближение приняло массовый характер: казалось, что все служащие советского консульства и других официальных и неофициальных учреждений поставили себе задачей не пропускать ни одного эмигрантского торжества и в качестве непременных членов присутствовать на эмигрантских свадьбах, похоронах, именинах и крестинах. Обычно они появлялись без всяких приглашений, но обязательно с поздравлениями и подарками. При первом же удобном случае они заводили задушевные беседы, главной темой которых были «новое лицо России и ее перерождение в горниле войны». Они утверждали, что не должно быть ни советских граждан, ни эмигрантов, а должен быть только один русский народ и что пора разрешить мирным образом прежние недоразумения и несогласия для объединения на тот случай, если Россия должна будет дать отпор новому врагу.
О «новом враге» говорилось пространно и иносказательно, но никакого сомнения не оставалось в том, что это были союзники Советского Союза, с которыми он еще недавно воевал против Германии и к которым готовился примкнуть при первом удобном случае в войне против Японии.
Летом 1945 года стали упорнее расходиться слухи о возможности выступления Советского Союза против Японии. В эмигрантских кругах обсуждали различные политические положения, как, например, отказ советского правительства продлить советско-японский договор о нейтралитете и ненападении.
Сотрудники Сошникова и Демина пока еще многозначительно умалчивали о возможности войны Советского Союза с Японией, а если и заговаривали о ней, то только постольку, поскольку она интересовала эмигрантов. Они утверждали, что подобная война не должна затронуть эмигрантов, а если она и произойдет, то советские власти сделают все, чтобы защитить их интересы. Поэтому эмигранты должны оставаться на местах и никуда не выезжать из Маньчжурии. «Оставаться на местах» стало лейтмотивом во всех разговорах консульских сотрудников с эмигрантами. Попутно они не упускали возможности настраивать эмигрантские массы против Америки и Англии, выставляя эти страны в роли агрессоров.
Пока шло это искусственное братание советских сотрудников с эмигрантскими массами, эшелоны советских войск за эшелонами следовали из Восточной Европы на Дальний Восток.
Советские власти в Маньчжурии преднамеренно проговаривались, что приближается срок выступления Советского Союза против Японии. Они готовились к войне и пользовались всем, что способствовало быстрому ее завершению и развитию послевоенных операций. Они усилили шпионаж и подачу фальшивых сведений с целью сбить с толку японские разведывательные органы. Обработка эмигрантских масс шла за счет послевоенных операций. Готовясь к войне, советское генеральное консульство и его различные отделы спешно отправляли в Советский Союз с дипломатическими курьерами огромное количество багажа, захват которого поставил бы советских деятелей в Маньчжурии в компрометирующее положение.
Среди этого обширного архива немало материала посвящалось белой эмиграции и ее деятелям. Затем он попал в руки военной прокуратуры и органов Смерш. В сборе этого материала сотрудники Сошникова и Демина нашли себе готовых помощников среди некоторых руководителей Бюро по делам российских эмигрантов.
Советская пропаганда, направленная на эмигрантскую массу, работала круглые сутки. Неожиданно в эфире появился таинственный голос радио «Отчизна», полный самых фантастических и нелепых слухов и сообщений точного характера, поразивших слушателей новизной и достоверностью. Откуда радио «Отчизна» получало эти сведения, известные только ограниченному кругу эмигрантских деятелей и сотрудникам японских военных миссий, долгое время оставалось загадкой. Эмигрантское население Маньчжурии с жадностью бросилось на передачи радио «Отчизна», несмотря на риск быть пойманными и понести наказание вплоть до смертной казни. Никто тогда не допускал мысли, что некоторые лица, занимавшие высокие посты в Бюро по делам эмигрантов, являлись секретными сотрудниками радио «Отчизна».
Еще задолго до появления тайного голоса радио «Отчизна» в Харбине появилось отпечатанное на гектографе подпольное издание под характерным заглавием «Харбинская правда». Позже выяснилось, что среди его сотрудников находились М.А. Матковский, полковник Наголен и другие лица из Бюро по делам эмигрантов.
«Харбинская правда» подавала события в искаженном свете, выгодном для советской стороны, и ставила в один ряд с Японией Соединенные Штаты, Великобританию и Францию. Позже, когда заговорил голос радио «Отчизна», советское правительство неожиданно предстало в роли защитника и друга белой эмиграции, которую оно решило освободить от Японии и некоторых стран, «посягающих на нее». Развивая эту мысль дальше, радио «Отчизна» обвиняло западных союзников Советского Союза в агрессивных устремлениях[229] и в то же время выставляло его как освободителя угнетенных народов.
В конце июня, за полтора месяца до окончания Тихоокеанской войны, радио «Отчизна» передало «под большим секретом» сообщение о том, что японские власти готовятся мобилизовать белых эмигрантов. Это сообщение глубоко встревожило эмигрантскую молодежь, у которой не было никакого желания защищать с оружием в руках провалившееся дело Японии. В эмигрантской среде появилось страстное стремление выехать куда угодно. Но для этого требовались длительные хлопоты, хождения по мукам в японских учреждениях, многочисленные документы. Запрос о выезде вызывал длительные опросы и допросы, обычно заканчивавшиеся отказом и взятием таких просителей «на учет».
Все это порождало еще большую неприязнь среди эмигрантов к японским властям и способствовало росту благожелательных и даже патриотических чувств к той новой России, о которой так усиленно распинались сотрудники советского консульства и работники радио «Отчизна».
Среди некоторых кругов белой эмиграции стали раздаваться нетерпеливые пожелания: «Скорее бы пришли советские, может быть, при них будет легче».
Рожденная на различных эмигрантских этапах, не считая своей родиной родину отцов, эмигрантская молодежь в Маньчжурии и Китае жила в условиях, граничащих с безысходностью. Ее уделом стало участие в чуждой ей по духу японской организации Кео-Ва-Кай и перспектива военной службы в созданных японскими властями эмигрантских отрядах.
Вероломное нападение нацистской Германии на Советскую Россию, трагедия первых месяцев войны, сдача врагу огромной части российской территории подняли в ней бурю чувств от кипучего негодования и возмущения до глубочайшего сострадания. Разгром под Сталинградом армии генерала фон Паулюса и стремительное продвижение советских войск к немецким границам воспламеняли ее духом национализма и патриотизма: она жаждала самопожертвования и подвигов, а вокруг себя видела заскорузлые формы Кео-Ва-Кай и эмигрантских политиканов, раболепно служивших японским интересам.
Но несмотря на обычный для молодежи восторженный пыл и внезапно захлестнувшую ее волну национального чувства, у нее были свои сомнения. Если в Советской России действительно произошли глубокие подземные сдвиги, о которых твердили сотрудники Сошникова и Демина, то они должны были бы уже показаться на поверхности в различных проявлениях. В отличие от некоторых кругов старшего поколения, эмигрантская молодежь не считала, что возврат к золотым погонам и генеральским лампасам означает сколько-нибудь значительный исторический сдвиг.
В этом лабиринте мыслей, догадок, надежд, упований терялась эмигрантская молодежь, не находя ни выхода, ни ответа на свои поиски, ни помощи со стороны старших.
На подобном распутье нашло себя и старшее поколение. Четверть века прошло с тех пор, как впервые оно познало «тяжесть чужих ступеней и горечь хлеба в изгнании». В своем «подвешенном», «межпланетном» пространстве, лишенное возможности вжиться, врасти в новый народ, приютивший его, оно стало еще горячее лелеять истоки своей основной привязанности – родину.
В Азии человек со светлым цветом кожи всегда только гость, вне зависимости от тех причин, которые заставили его попасть туда и жить там. В истории Азии можно насчитать всего лишь несколько иностранцев, полностью ассимилировавшихся с населением. И всегда жизнь этих странников носила неизгладимые следы крайнего одиночества и тоски по родине.
Российская эмиграция 1919–1923 и затем и 1941–1945 годов была эмиграцией политической, не имевшей ничего общего с обычной эмиграцией, вызванной избытком населения у себя на родине, отсутствием работы и т. д. и ищущей простора и новых возможностей в чужеземных краях. После четверти столетия за рубежом дальневосточная эмиграция оказалась лицом к лицу с неожиданным для себя положением: на родине, как в мираже, показались страстно взлелеянные в душе образы восстанавливавшейся национальной России.
Советские власти впервые заговорили о возвращении блудных сынов в материнское лоно. Родина зовет – сам по себе этот зов поднимал восторженное чувство, которое застилало глаза доверчивых людей, не давало им осознать, что под этот ласковый зов сотрудники советского консульства систематически собирали сведения о них, составляли заранее списки лиц для ареста, следствия, суда, концлагеря, смертной казни…
Когда рассеялась дымовая завеса советской политики тех лет и с убийственной выпуклостью вырисовалось перед глазами мира очередное вероломство советских вождей, тогда стало понятным трагическое заблуждение миллионов людей, включая десятки тысяч дальневосточных эмигрантов. Последним более чем кому-либо простительно это заблуждение: они искали выхода из своего подвешенного положения между наковальней и молотом.
Если в силу ряда обстоятельств отцы и матери и мирились с этим положением, они внутренне восставали против него, когда поднимался вопрос о будущем их детей. Материальные блага в жизни эмигранта и их накопление не представляли для него главной цели. Его любовь к общественной жизни сказалась в создании на новой почве организаций, церквей, театра, газет… Но и этого оказалось мало.
Он отводил большое место понятию, которое он называл «национально мыслящим»; в это понятие входили непобедимая любовь к родине, к прошлому, к прежним, невозвратным устоям, к старой форме, даже к старой орфографии и старому календарю. В политическом смысле, если он не был оппортунистом, он оставался наивным дитятей.
Появление в Советской России прежней офицерской формы, кутузовских и суворовских корпусов толкало его на заключение, что Россия выходит на национальный путь. Его прямолинейная непосредственность не давала ему возможности распознать трагические особенности нашего века, враждебные столкновения различных идеологий и философий, смертельную борьбу двух экономических систем, создание особого человека, которого тоталитаризм наделил античеловеческими качествами. Наряду с отсутствием политического зрения, в нем уживалось тщательно скрываемое им, но часто прорывающееся на поверхность чувство вины за все совершившееся на родине, которое он в подсознательном анализе объяснял религиозностью или совестью.
Стремясь внутренне установить непрерывную связь с родиной и доверчиво поддавшись на новый обман и предательство, он не задумывался о той духовной и физической ломке, которая его ждала в случае возвращения на родину, о том установившемся порядке, когда каждый «должен за что-то заплатить», а по выражению Сталина – «перековать свою душу». Эти мысли ладно укладывались в его «национальное мышление» и не поднимали в нем никаких тревожных противоречий.
Все это составляло эмоциональный климат, в котором он пребывал накануне тех быстро развивавшихся событий, как канитуляция Германии, неминуемый разгром Японии и появление в Маньчжурии советских войск.
В течение своей жизни он не раз подпадал под тяжелые удары судьбы. Упрямо веря, что в конечном результате борьбы отрицательных и положительных сил победят последние, он умышленно или бессознательно закрывал глаза на то, что не все может оказаться для него благополучным, если он решит вернуться на родину, что новые испытания могут ждать его там.
Принимая на себя общую «мировую» вину за все совершенное на родине, он не считал, однако, что за ним самим водились личные грехи. Всего лишь воевал на стороне, которая оказалась в проигрыше, но это было больше четверти века тому назад.
Теперь всюду говорят, что прошлое предано забвению, что родина зовет, взывает о помощи. Не завлекает в концлагеря, а зовет на свободный созидательный труд!
Волна просоветских настроений в годы Второй мировой войны увлекла не только некоторые круги белой дальневосточной эмиграции. Просоветские настроения чувствовались глубоко и среди народов союзных стран, сражавшихся против нацистской Германии. Героизм и самопожертвование российского народа вызывали всеобщее восхищение, а его суровые испытания и страдания – глубокие симпатии.
Союзные и нейтральные страны проводили денежные сборы на устройство госпиталей, покупку медикаментов, питания, предметов первой необходимости для народов Советского Союза. Правительственные и деловые круги этих стран стремились создать самое близкое и дружественное сотрудничество с Советским Союзом и его правительством. В те годы всем казалось, что в горниле тяжких испытаний выковывался новый дух страны, который выведет Советскую Россию к новым человеческим формам жизни и навсегда покончит с беззаконием, произволом власти, политическим преследованием и террором коммунистической диктатуры.
Ростом просоветских настроений можно объяснить – но не оправдать – многое, что совершилось за границей. В свете этих настроений происходили ответственные совещания президента Рузвельта, премьер-министра Черчилля и других государственных деятелей Запада в Касабланке, Квебеке, Москве, Тегеране и Ялте. Государственный департамент США находился под сильнейшим влиянием разношерстных деятелей с большим просоветским и коммунистическим уклоном. Десятки лиц, как профессор Овен Латтимор, одно время занимавший пост советника генералиссимуса Чан Кайши и пост экономического советника в комиссии по японским репарациям; Гарри Декстер Уайт, занимавший ответственное положение в Департаменте финансов, один из доверенных и ближайших сотрудников Генри Моргентау и соавтор его плана превращения промышленной Германии во второстепенную страну; Элджер Хисс, один из ближайших советников президента Рузвельта, секретарь конференции в Дамбэртон-Оак и Сан-Франциско по созданию Организации Объединенных Наций; Гарольд Глассер, главный советник государственного секретаря Маршалла во время московского совещания министров иностранных дел в 1947 году; Вирджиниус Франк Ко, секретарь Международного валютного фонда, и другие оказали не только сильное просоветское влияние на ход американской внешней политики, но и были косвенно или прямо замешаны в шпионаже в пользу Советского Союза[230].
В свете фатального заблуждения Рузвельта и Черчилля, что в сознании советских правителей происходят глубокие сдвиги, шли совещания в Тегеране и Ялте. Высокие идеалы человечности руководили президентом Рузвельтом на этих ответственных совещаниях. Он невольно увлекал ими Черчилля, в значительной степени облегчив этим работу Сталина, который перед Ялтой считал, что ему придется вести затяжную борьбу с главами Америки и Англии.
В подобном же свете не оправданного ничем оптимизма крепли и убеждения эмигрантских масс, даже таких, которые, как, например, в Америке, вошли в толщу национальной жизни, составив с ней неотделимое меньшинство, что Советская Россия уже не такая, какая она была до войны. Нет ничего удивительного в том, что волна оптимизма вынесла наверх национальные чувства дальневосточной эмиграции, жившей по соседству с Россией и не перестававшей прислушиваться к ее взволнованному пульсу.
С каждым днем изнуряющего маньчжурского лета становилось яснее, что развязка близка. Слухи росли настолько разнообразные, точно у них были различные источники, а не одно советское консульство. Население прислушивалось к ним и приходило в состояние полнейшего замешательства и растерянности. Ждать точных разъяснений у Бюро эмигрантов было бессмысленно, так как его руководители пребывали в не меньшей растерянности. Некоторые из них уже успели прочно связаться с советскими властями.
В эмигрантских организациях и группах велись лихорадочные обсуждения относительно того, что предпринять до появления в Маньчжурии советских войск. Совещания шли в Комитете помощи российским беженцам о необходимом содействии тысячам эмигрантов, которые сдвинутся с мест в случае появления советских войск.
Совещания велись в Бюро по делам российских эмигрантов, на них присутствовали начальники всех отделов и другие ответственные лица. Хотя совещания и носили секретный характер, на другой же день о ходе их было известно советскому консульству. О положении Японии говорили мало, так как всем было ясно, что она была накануне краха. Главной темой разговоров было положение эмиграции в связи с появлением в Маньчжурии советских войск. На совещаниях преобладало мнение, что эмигрантам не следует уезжать из Маньчжурии, и в частности из Харбина, даже в случае прихода туда советских войск. Сторонники этого мнения доказывали, что в результате испытаний во время Отечественной войны Советский Союз переродился и что так же переродилась и советская власть, с трудом сохранившая свое верховенство в стране и в силу этого отказавшаяся от прежней мстительности, вероломства и коварства. В доказательство этой теории они указывали на вывешенную в витрине харбинского магазина парадную форму советского генерала, где по лампасам и золотым погонам они брались судить о выходе Советской России на прежний национальный путь, который если и не приведет к монархии, то, во всяком случае, к приемлемому для всех порядку. Окончание войны и поражение стран оси Берлин – Рим – Токио они неразрывно связывали со значительными переменами в России, благоприятными для всех, включая эмигрантские массы. Так же неразрывно, доказывали они, в отношении России и ее судьбы стояла эмиграция, представлявшаяся им не распыленной по всему свету, а одним цельным организмом, неделимой эмигрантской империей. В защиту этого мнения можно привести оскорбленное чувство дальневосточной эмиграции, состояние приниженности, которое она испытывала вначале при китайских властях, а позже при японских.
Если приверженцам этой теории трудно было самим верить в преобразование России и ее духа, то тем легче было искать в нем утешение. Тяжело было думать о новом расставании с насиженными местами, легче было обольщаться надеждами, что все образуется само по себе или пройдет стороной, не нарушив их привычного мира.
Другие считали, что до появления советских войск в Маньчжурии появятся американские и другие союзнические войска, что сразу улучшит политическое и материальное положение эмигрантов для продолжения антикоммунистической борьбы.
Третьи возражали, что если приход американских войск и облегчит бытовое положение дальневосточной эмиграции, то никаких улучшений в дело антикоммунистической борьбы он не принесет. Они вспоминали дни Гражданской войны, союзническую интервенцию и ее нерешительное, если не сказать – благожелательное отношение к большевистской стороне революции. Они считали, что окончание войны в Европе и Азии не должно ослабить борьбу с коммунизмом и что эмиграция поэтому должна следовать за теми, кто борется против коммунизма.
Четвертые указывали на ошибочность этого взгляда, приводя в пример нацистскую Германию и милитаристскую Японию, которые под видом борьбы с коммунизмом вели борьбу против российского народа и России.
Совещания эти не давали никакого положительного ответа и не разрешали вопроса о положении эмиграции. Два превалировавших мнения – приход советских войск перерожденной России и приход американских войск – убеждали многих, что нет никакого смысла уезжать из Маньчжурии. Версию о приходе американских войск поддержали и сотрудники советского консульства с расчетом на то, что белая эмиграция останется на своих местах в Маньчжурии.
Эти расчеты оправдались почти полностью. За исключением небольшого числа лиц, белая эмиграция в Маньчжурии осталась на своих местах к прибытию туда советских войск.
Со времени интенсивных воздушных налетов на Японию и оккупированные ею территории японские власти ввели обязательные противовоздушные маневры, в которых должны были принимать участие все без исключения. На улицах маньчжурских городов были выкопаны узкие траншеи вместо бомбоубежищ. Для населения, включая женщин и детей, была введена особая одежда, состоявшая из брюк, глухо застегнутых блуз и головных уборов, покрывавших шеи и плечи, с козырьком впереди. Брюки у щиколоток и шейные покрывала стягивались шнурками. Одежда была темного или черного цвета, одного и того же покроя и превращала людей в одну безличную массу.
По правилам маневры противовоздушной обороны должны были происходить раз в месяц; но ретивое начальство устраивало их чуть ли не каждую неделю. В Маньчжурии в этих маневрах должно было принимать участие все население, включая эмигрантов и других иностранцев, за исключением советских граждан. По сигналу о начале противовоздушных маневров все окна завешивались занавесями, черными на уличной стороне и красными внутри. За точным исполнением правил противовоздушных маневров следили ретивые японцы-надсмотрщики. Если с улицы видна была узкая щель света, то они обычно выбивали стекла окон. Они задерживали на улице всех, кто не был одет по положенной форме, делали внушение, зачастую с применением физической силы.
То же самое применялось и к женщинам, независимо от того, были ли они иностранки или нет. Некоторые из надсмотрщиков ввели практику отмечать мелом иероглиф на платье ниже спины, что делало эмигрантов предметом насмешек и злорадства в глазах советских граждан.
Во время противовоздушных маневров казалось, что город только что подвергся разгрому. Все дворы должны были быть открыты для свободного перехода из одного в другой. Во дворах и на улицах у подземных убежищ и простых глубоких канав толпились недовольные и раздраженные жители, бегали надсмотрщики, покрикивая на них и расталкивая их, следя за тем, чтобы каждый выполнял то, что ему было положено.
Каждый должен был иметь при себе два полотенца, веревку, ручной фонарь, спички, необходимые медикаменты и – группу крови на случай необходимого переливания.
Практические занятия по противовоздушной обороне включали тренировку в тушении пожаров. Людей заставляли лазить на крыши, подавать воду ведрами, упражняться с баграми, топорами, перетаскивать с места на место пострадавших и оказывать первую помощь. Все это требовалось делать точно так, как предписывалось японскими правилами, что еще больше раздражало неяпонское население, особенно эмигрантов, и настраивало их против властей.
Китайское население выгонялось на улицы, но японские надсмотрщики остерегались применять к ним методы принуждения, которыми они широко пользовались в первые годы оккупации Маньчжурии. Китайцы это чувствовали, и хотя выполняли все, что требовалось от них, но делали это с нарочито подчеркнутым безразличием. Образец стойкости и выдержки проявляло японское население, особенно женщины с младенцами за спиной и детьми постарше вокруг них. Они умышленно старались не замечать враждебного отношения к японцам-надсмотрщикам – их мужьям, отцам и братьям – и старались не показать, что их положение было хуже, чем положение других.
В начале августа еще упорнее поползли слухи, что близится день поражения Японии. В Токио шли совещания с участием императора, на которых всесторонне обсуждались требования союзников о безоговорочной сдаче. Япония была готова принять эти требования с единственной поправкой, что «Потсдамская декларация не будет содержать никаких требований, затрагивавших прерогативы императора, как суверенного правителя».
Из советского консульства шли слухи о накоплении советских войск на Дальнем Востоке. О войне Советского Союза против Японии еще не упоминалось, но многозначительно говорилось о том, что надо ожидать больших событий, что война скоро закончится и что Советский Союз выйдет из нее победителем и освободителем народов.
Японское население Маньчжурии пребывало в таком же неведении, как и остальное маньчжурское население, и питалось различными слухами. Не так давно японцы еще были хозяевами положения в Маньчжурии, и хозяевами, легко переходившими грань дозволенного. Они были привилегированным классом правителей, хозяев и надсмотрщиков, преисполненных сверх меры шовинизмом, ультранационализмом и гордостью, стоявшей на грани священного чувства, что Великий Ниппон и раса Ямата воздвигает «Крышу на восьми углах» и строит во всей Восточной Азии «новый порядок».
Правители, хозяева и надсмотрщики отказывались верить в то, что крыша уже обрушилась, и, несмотря на просачивавшиеся из Японии вести о разрушениях, испепеленных городах и гибели сотен тысяч японского населения, надеялись, что в последнюю минуту какое-то чудо спасет их страну от небывалого в ее истории разгрома. Они отказывались допустить, что император Хирохито, божественное начало, символ мощи и гордости Японии, первый заговорит о необходимости окончания войны на любых условиях. С фанатизмом и безропотностью восточного человека они готовились ко всему. Но то, с чем пришлось им встретиться в ближайшем будущем, превзошло все их наихудшие ожидания.
1 августа японские власти в Маньчжурии начали большие противовоздушные маневры, которые должны были продолжаться десять дней. Население городов, включая Харбин, призывалось к внимательному и точному выполнению всех указаний и предписаний. Тотчас же поползли слухи, что это не маневры, а настоящая подготовка к обороне, что американские военно-воздушные силы, разгромив важные центры Японии, готовят массовые налеты на промышленные города Маньчжурии. Все население было одето в особые одежды, необходимые вещи каждого уложены в особые мешки. Японские надсмотрщики проверяли пришитые к одежде каждого нашивки-таблички с обозначением имени, фамилии, адреса, группы крови.
Маневры происходили по программе, выработанной японским Генеральным штабом по практике противовоздушных маневров в Японии. Все радиоприемники должны были быть включены. Почти беспрерывно передавались сигналы по гудкам, сиренам и радио. При сигнале «Враг приближается, враг налетел» все немедленно скрывались по траншеям и бомбоубежищам и там отсиживались, пока не звучал отбой. За время сидения по убежищам вся жизнь в городах совершенно замирала. После отбоя население принималось за тушение воображаемых пожаров, оказание первой помощи, переноску раненых и убитых. Японские надсмотрщики тщательно следили за точным исполнением и не смущались применять физическое воздействие даже к женщинам за малейшее нарушение правил.
Повторные тревоги изматывали население, особенно женщин и детей, усиливая враждебное чувство к японцам, к войне, ко всем ее участникам. Невольно мечтали о скором ее конце, закрывая глаза на все последствия ее завершения.
Радиостанция «Отчизна» перешла на сверхурочное время. Она твердила о готовящейся капитуляции Японии, муссировала ложные слухи об антиправительственных выступлениях и восстаниях в Японии, на усмирение которых вызывались какие-то мифические немецкие отряды.
Все это было явная ложь, за исключением сообщения о готовности Японии закончить войну, хотя еще в конце июля японское правительство, заявляя о неприемлемости крутых требований Потсдамского соглашения, заявило, что у него нет другого выхода, как продолжать войну «до последней капли крови японского народа».
К голосу радиостанции «Отчизна» прибавились голоса сотрудников советского консульства, призывающих эмигрантов оставаться на своих местах и, «прислушиваясь к зову родины, стать советскими гражданами». В витринах харбинских магазинов и приемной генерального консульства, в добавление к генеральской форме, были выставлены новые формы офицеров и солдат Красной армии, похожие на форму старой императорской армии.
Одержимые тоской по родине и непреодолимым тяготением к прошлому, некоторые эмигрантские группы устраивали целые паломничества к этим местам.
Харбинская православная епархия к этому времени признала Патриаршую московскую церковь. Это признание отчасти было сделано под влиянием новых чувств, что в России происходят глубокие сдвиги, отчасти потому, что некоторые ретивые японские военные и политические деятели потребовали от православной церкви поклонения японской богине Аматэрасу[231].
Это распоряжение японских властей вызвало глубокое возмущение среди эмигрантов. Бюро по делам российских эмигрантов не решалось указать японским властям на нелепость их распоряжения, и только М.А. Матковский настоял на том, чтобы оно было отменено.
После признания московского патриарха один из харбинских архиепископов заговорил о том, что Сталин – раскаявшийся грешник, призванный Провидением спасти Россию. С амвонов зазвучали проповеди о том, что православная церковь, получив защиту московского патриарха Алексея, испрашивает такой же защиты и для всей дальневосточной эмиграции и избавления от японских властей.
Конец войны еще не наступил, и совершенно не известна была роль Советского Союза в этом заключительном акте. Советское правительство предпочитало выжидать, когда Тихоокеанская война примет совсем выгодный для него оборот, чтобы все же успеть попасть «к шапочному разбору».
В советских кругах тогда уже появилось направление мысли, ставшее в будущем ключом к отношению к своим западным союзникам, выраженное словами первого секретаря советского консульства Демина: «Что СССР выйдет победителем в этой войне, не подлежит никакому сомнению, и выйдет к тому же победителем-освободителем. Что же касается союзников СССР, то они также выйдут победителями, но не освободителями, а победителями-угнетателями».
Начальник Бюро генерал Власьевский по-прежнему продолжал дважды в день посещать начальника японской военной миссии генерала Акикуса с докладом для получения распоряжений. В отделах Бюро не велось никакой работы, все были заняты разговорами о войне, Японии, а главным образом о том, как наиболее безвредно и выгодно использовать момент.
Исключение составлял глава 1-го отдела К.В. Родзаевский. У него велись совещания, обсуждалось политическое положение, изыскивались способы его разрешения. Родзаевский настаивал, что в случае прихода в Маньчжурию советских войск эмигранты во что бы то ни стало должны покинуть ее с верными людьми, хотя бы пешком. К его мнению примыкали немногие, большинство же думало о том, что лучше выждать и приглядеться: а вдруг все разговоры о переменах в Советском Союзе и национальных сдвигах окажутся на самом деле правдой?
С приближением развязки, пока Родзаевский продолжал настаивать на необходимости покинуть Харбин до прихода советских войск, «верных людей» у него оставалось все меньше.
В ночь на 9 августа около трех часов утра в северо-восточном направлении от Харбина раздался оглушительный взрыв. Улицы дрогнули, завизжали сирены, загудели гудки, население бросилось к убежищам. На улицах забегали инспектора обороны. Никто не знал, в чем дело. Оглушительные взрывы стали повторяться. На улицах города началась паника. Особенно жалкое зрелище представляли собой японки с узлами в руках, окруженные детьми, растерянно прижимавшиеся к стенам домов.
Через несколько минут после повторных взрывов над городом опустились парашютные ракеты, ярко осветившие большие пространства. Японские инспекторы обороны не могли добиться ответа на телефонные запросы в штаб.
В четыре часа по радио было сообщено, что 8 августа министр иностранных дел СССР В.М. Молотов вызвал к себе японского посла в Москве и объявил ему, что советские армии перешли границу Маньчжоу-Го и начали военные действия против Японии.
Этим сомнительным по характеру государственным актом – актом ненужным, бессмысленным, недостойным великой державы – правительство Советского Союза нашло уместным ответить Японии на предательство 1904 года.