Следствием глубочайших внутренних сдвигов, которым оказались подвержены не только отдельные нации, но и целые материки, явилось массовое перемещение народов. Из нескольких десятков миллионов человек, насильственным образом выкорчеванных с родной почвы или добровольно оставивших ее в знак непримиримости с установившейся над ней властью, около четырех миллионов падает на российскую эмиграцию 1919–1922 и 1942–1945 годов. Это самая значительная монолитная масса, явление, не имеющее параллели в истории человечества, которую мы признаем как Великую Эмигрантскую империю.
Можно насчитать с десяток отдельных составных частей этой империи и определить их – одни по городам, как Пражскую и Парижскую, другие по географическим понятиям, как Прибалтийскую и Балканскую, третьи по материкам, как Северо– и Южноамериканскую и Австралийскую.
Одни из них исчезали совершенно, как в глубоком прошлом под ударами нашествий исчезали царства и народы. Другие легко ассимилировались с народами своего нового местожительства и бесследно растворились в их массе. Третьи, равнодушные к настоящему, но цепкие к прошлому, казавшемуся им самым необычайным и неповторимым, поддались раннему маразму. Четвертые – и это подавляющее большинство, – впитав на новой почве живительные ключи и найдя широкое применение своим силам и способностям, проявили исключительную живучесть и творческую даровитость.
Их знаменательный опыт служит еще одним доказательством, насколько верна истина о динамической жизненности меньшинства. Следует, однако, оговориться: не все было благополучно и безмятежно в их новой жизни. Не все далось легко, не все пришло самотеком. Им пришлось перенести много испытаний, преодолеть тяжелую борьбу за право жизни под солнцем, разделить поровну с народами, принявшими их, суровые потрясения, которыми полон наш век, вплоть до национальных катастроф, как это было в Китае.
Важны окончательные результаты, и к учету их уже можно подойти.
Российская Эмигрантская империя представляет исключительное по интересу поле для исторического исследования. В изучении различных ее группировок интересно выделить особенности каждой, провести одну связующую их нить, установить линии развития, их восходящие и нисходящие движения, раскрыть сущность их вождей – одинаково, настоящих и мнимых, и уточнить степень их ответственности и сознание долга в их деятельности.
От деления жизни на световую и теневую стороны ничего не происходит с ней самой, она остается такой, какая есть в действительности. От представления эмигрантской жизни в реалистических, неприкрашенных тонах, без лицемерного закрывания глаз на клинические подробности, как бы неприятны они ни были, ничто не изменит ее сущность, ничто не умалит ее значительности. О ней должно говорить просто, не словами, какими говорят с подростком или у одра умирающего, а спокойным языком, каким повествуют о великой саге.
Одной из наиболее интересных и трагических после Дальневосточной эмигрантской группы представляется группа Парижская. В годы ее расцвета (тридцатые годы) численность ее доходила до 80 000 человек, размер дореволюционного губернского города.
Русский Париж был средоточием зарубежного искусства, литературы, законодателем политических мод и властителем дум, высокомерным и надменным в отношении других «провинциальных» эмигрантских групп, не сумевших за годы своего существования выбраться из темных неотапливаемых комнат и мансард, от вида которых пришли бы в содрогание даже скромные жители шанхайского Вэйсайда.
Интересно было бы еще раз осветить многие трагические стороны его жизни, как, например, похищение генерала Кутепова и Миллера, не по полицейским материалам, а по внутренней связи с другими событиями. Почему, например, в Париже наверху правых и воинских организаций оказались лица, участвовавшие в похищении своих же вождей? Почему именно в Париже, где не было ни советского давления, ни советской оккупации, произошел переход на советскую сторону ряда лиц крайне правых, монархических убеждений?
Интересно проследить и общие стороны Эмигрантской империи, как, например, развитие в ней общественной жизни, политической борьбы, роли зарубежья в мировом антикоммунистическом движении, появление в ней секретных антикоммунистических организаций, оказавшихся чуть ли не с начала своего существования пропитанными советскими агентами.
Не менее интересно проследить и такое явление, затронувшее в той или иной степени все зарубежье, как появление в нем братьев и родственников Солоневичей, и под тем же беспристрастным лучом исторического прожектора рассмотреть, каким образом им удалось бежать из различных советских концлагерей и советских заграничных учреждений в одно и то же время.
Помнится, что чудесная синхронизация этих побегов вызвала в свое время немалое удивление.
Интересно так же проследить роль Солоневичей во всеэмигрантских делах, особенно в такой чуждой для них сфере, как Общевоинский союз, и их влияние если не на зарубежье, то, во всяком случае, на обитателей пресловутых штабс-капитанских берлог.
Исторические исследования суть особый, отчужденный мир в архивной пыли под сводами книгохранилищ. Обычно исторические исследователи располагают предоставленными им фондами, у них есть сотрудники, секретари, машинистки. Они заняты только этим трудом, отдавая ему свое служебное время, сохраняя для себя часы вечернего досуга, оставляя субботы и воскресенья для отдыха и развлечения. Их труд планомерный, неторопливый. Так, например, два американских морских историка в течение двух лет изучали материалы для описания морских операций в водах Филиппинского архипелага, которые длились всего сорок минут.
Издатели ожидают окончания их трудов, чтобы издать и распространить среди читателей, библиотек, университетов. Заслуженный гонорар поступает в их руки…
В зарубежье таких нормальных, обычных условий для подобных работ нет. Мы называем их идеальными, подразумевая под этим их несбыточность.
Погрешности в хронике совершившихся событий, в характеристике исторических персонажей, в выяснении причин и следствий – неизбежный удел повествователя, взявшего на себя задачу запечатлеть прошлое и настоящее для будущего.
Восприятие, способность анализа и беспристрастного повествования у современников, участников и свидетелей событий могут быть так же несовершенны, как несовершенны они и у повествователя. В мире нет ничего абсолютного. В свете очередных открытий, дополнительных изучений, мастерства интерпретации появляются, пропущенные через тщательные корректуры веков, новые, более правдивые страницы истории человечества.
Нельзя объять необъятное. Нигде эта прутковская мудрость не звучит так правдиво, как в исторических исследованиях. Всегда мало, всегда недостаточно, всегда пропущено что-то. И вместе с тем без установления рамок нельзя удержаться на поверхности и не утонуть если не в потоке исторических событий, то в потоке бумажном.
Все это целиком относится и к двум томам «Финала в Китае», и его повествователю.
Указания читателей на допущенные ошибки и погрешности справедливы и оцениваются в полной мере. Было бы не менее ценно, если бы они с подобной же щедрой готовностью дали возможность путем покупки книг выпустить второе издание «Финала в Китае». Тогда многое в нем было бы исправлено и дополнено.
Пока же остается только сослаться на китайского историка тринадцатого века (поскольку «Финал» имеет отношение к Китаю) Тай Тына, который сопроводил свою «Историю китайской письменности» следующими словами: «Если бы я стремился к совершенству, я никогда не написал бы эту книгу».
Признательность выражается кроме тех лиц, имена которых указаны в первом томе «Финала в Китае», следующим лицам: А.П. Воробчуку-Загорскому (Сан-Франциско) за предоставление письма К.В. Родзаевского; А.С. Лукашкину (Сан-Франциско) за предоставление собственного архива и архива Русского музея в Сан-Франциско; О.А. Морозовой (Альгамбра, Калифорния) за предоставление дневника «Тубабао», записок о лагере для белых русских эмигрантов; М.Ф. Фомичеву-Лидину (Торонто, Канада) за предоставление материала о последних днях Шанхая и жизни на Тубабао.
Признательность выражается также лицам, оказавшим ценную помощь в подготовке материала к печати, и всем тем, кто отозвался на появление первого тома «Финала в Китае».
Мюнхен
Декабрь 1958