В начале двадцатых годов на улицах баснословно богатого Шанхая появились непрошеные гости, одетые в случайно собранные костюмы и трепаное военное обмундирование, остатки Белой армии, политические беженцы из Приморья и других российских дальневосточных окраин.
Появление этих мизераблей в Шанхае потрясло некоторые слои иностранного населения, привыкшего к жизни в неге и роскоши, сознанию своей избранности и расового превосходства.
Шанхай – Жемчужина Востока, Париж Азии, город Желтого Дьявола – обладал всеми особенностями, присущими английскому представлению об идеальном колониальном городе. В нем царствовала кастовая система и правил принцип «разделяй и властвуй».
Он состоял из просторной, благоустроенной территории Международного сеттльмента и Французской концессии и тесного, скученного до предела китайского города. Вдоль улиц иностранной части, утопавших в тени высоких деревьев, простирались тщательно подстриженные газоны, цветники, сады. За ними поднимались виллы шанхайской знати. На улицах Международного сеттльмента рослые индусы-полисмены в мундирах с британскими коронами, в красных чалмах руководили движением и следили за порядком.
Полицейскую службу на улицах Французского города несли анамиты из Индокитая.
Иностранное население Шанхая начала двадцатых годов не превышало 15 000–20 000. Самой большой и влиятельной была английская колония, затем шли французы, американцы, немцы, итальянцы, скандинавы. Замкнутой и тесно сплоченной колонией жили японцы в районе Хонкью. В кастовой изоляции находилась колония «полукровных», «хавкастов», называвших себя португальцами, лиц португальско-китайского происхождения. В зависимости от преобладания той или иной крови они, в свою очередь, подразделялись на ряд каст.
Трехмиллионный китайский город, Великий Шанхай, как его называли китайские власти, делился не столько на касты и классы по признаку рождения, сколько на классы власть имущих и бесправных, на богачей и бедняков, на компрадоров и кули.
На самой низшей ступени сложной кастовой системы Шанхая оказались прибывшие сюда русские эмигранты. Это были настоящие парии, к которым нельзя было прикасаться, но присутствие которых нельзя было проглядеть.
Источники обогащения первых иностранных поселенцев в Шанхае и других портовых городах Китая, установленные еще в расцвет английского колониального владычества XVIII и XIX столетий, не отличались особой чистотой. Так называемая «опиумная война» в Китае принесла баснословное обогащение многим предприимчивым и неразборчивым в средствах наживы иностранным дельцам. Как правило, договоры, соглашения, пакты, заключенные колониальными державами с Китаем, преследовали цели обогащения за счет китайского народа.
Английские власти в Международном сеттльменте искусственно создавали разделение масс для успешного контроля разнородных национальных элементов.
Так, например, полиция сеттльмента состояла из китайцев, индусов и англичан. Позже в нее были включены и русские эмигранты. Полисмены-китайцы были вооружены самым старым оружием; полисмены-индусы лучше оплачивались и были вооружены более современным оружием. На недосягаемой высоте для них стояли английские полицейские.
В трамваях сеттльмента кондукторами и вагоновожатыми служили китайцы, а инспекторами билетов были корейцы. Взаимная вражда между ними не допускала никаких сговоров и комбинаций. Так было и во всех других частных и муниципальных предприятиях города.
Самым надменным и высокомерным населением иностранного Шанхая было английское, состоящее, за редким исключением, из разночинцев и авантюристов. Большинство английской знати Шанхая у себя на родине в социальном положении не поднялось бы выше мелкого торгаша на Ист-Сайде в Лондоне.
В колонии же эти разночинцы обрели то, что не могли найти у себя на родине; здесь они стали белой костью, людьми голубой крови, чопорной, надменной колониальной аристократией. В привольных условиях колониального быта и особенностей английского владычества они создали для себя исключительные права и положение, способствовавшие их быстрому обогащению.
Другие иностранные колонии не хотели отстать от англичан. Мелкие французские коммивояжеры, грошовые продавцы вразнос резиновых изделий, с трудом добывавшие на своей родине скудное пропитание, становились в колонии богатыми рантье, членами фешенебельных клубов, владельцами роскошных резиденций и вилл на Французской концессии.
С первых дней пребывания русских эмигрантов в Шанхае против них в среде английских нуворишей поднялась яростная кампания. Русских эмигрантов обвиняли во всевозможных преступлениях, их называли не иначе как выходцами из трущоб, ворами и разбойниками. Травля велась всеми способами; английская печать Шанхая, настраивая против пришельцев общественное мнение, закрывала им доступ к работе и службе. Под влиянием этой враждебной кампании от новых пришельцев отвернулись и те русские, которые прибыли раньше и успели обосноваться настолько прочно, что пытались выдавать себя за иностранцев.
Русской эмиграции в Шанхае предстояло сделать многое. Прежде всего, следовало передвинуться с положения парий в класс полноправных граждан Шанхая и преодолеть враждебное отношение шанхайской знати.
Вначале, правда, никто об этом не думал. Не было ни работы, ни денег, ни языка. Мизерабли проводили утро в сквере на Бридж-Гарден, где сушили вымытые в фонтане рубашки и водой утоляли голод. В полдень они шли через весь город, чтобы попасть в очередь перед котлом общественной кухни шанхайской благотворительной организации. Потом они возвращались к скамьям сквера, терпеливо ожидая вечера и наступления прохлады. Ночью они растекались по городу, кто в поисках ночлега, кто поглазеть на фантастическую жизнь ночного Шанхая.
Несмотря на враждебную обстановку, новые пришельцы упорно принялись за устройство своей жизни. С каждым пароходом из Северного Китая, Кореи и Японии в Шанхай прибывали новые волны русских эмигрантов. Целые районы Шанхая, сначала на Вэйсайде, потом во Французском городе, оказались густо заселенными русскими. Появились десятки, а затем и сотни различных предприятий, пансионы, домашние столовые, мастерские. Русская речь стала принимать права гражданства.
Феерическая ночная жизнь Шанхая привлекала к себе многих, но пока еще не в качестве патронов, гуляк и кутил. В противовес харбинскому институту «интеллигентных кельнерш», в Шанхае, где царствовал английский язык, появился институт русских танцовщиц, сперва бессловесных и поэтому более загадочных, но вскоре заговоривших на бойком жаргоне кафе и забегаловок.
К прибытию в Шанхай первых волн русских эмигрантов в 1919–1920 годах, российское консульство состояло из консула В.Ф. Гроссе, вице-консула К.Э. Мецлера, консульского судьи Н.А. Иванова и двух чиновников.
В сентябре 1920 года китайское правительство объявило об отказе признания российской дипломатической миссии, и к концу года все русские дипломатические учреждения Китая перестали существовать.
К этому времени состав русской колонии Шанхая уже исчислялся в 10 000 человек. После длительных переговоров консульского корпуса с китайскими властями было достигнуто соглашение, по которому все функции российского консульства были переданы в ведение Бюро по русским делам. Бюро продолжало оставаться в помещении консульства в том же составе, но комиссаром по русским делам был назначен китайский чиновник министерства иностранных дел, а В.Ф. Гроссе стал его заместителем.
Быстрое увеличение русской колонии тревожило власти Международного сеттльмента и Французской концессии, ставя перед ними ряд сложных проблем, разрешить которые они пытались запрещением въезда новых русских беженцев. Бюро по русским делам настойчиво боролось с этой мерой и в конце концов добилось свободного, беспрепятственного въезда русских эмигрантов.
Когда в Шанхай прибыли Омский и Хабаровский кадетские корпуса в составе нескольких сотен воспитанников и штата преподавателей, власти не разрешили им высадиться на берег. Бюро по русским делам нашло поддержку во французском генеральном консуле Вильдене, благодаря заступничеству которого корпуса были высажены на берег.
Гораздо сложнее оказалось дело с высадкой воинских частей группы генерала Д.А. Лебедева, прибывших на пароходе «Эльдорадо», и группы генерала Ф.Л. Глебова на пароходах «Защитник», «Монгугай» и «Охотск». Китайские власти категорически воспротивились высадке остатков русских воинских частей.
В исключительно тяжелом положении оказалась группа генерала Ф.Л. Глебова. В течение многих месяцев несколько сот человек жили в трюмах почти в полной темноте, в ужасных антисанитарных условиях.
Вопрос продолжал оставаться неразрешенным долгое время вследствие враждебного отношения со стороны местных китайских властей. Тяжелые испытания глебовцев наконец обратили на себя внимание иностранной колонии Шанхая, и только тогда, под давлением общественного мнения удалось добиться от китайских властей разрешения высадиться им на берег.
Постепенно русские эмигранты стали привыкать к новым условиям. Открылся прием русских на службу в обслуживающих предприятиях Шанхая, в полиции Международного сеттльмента и Французской концессии. Открылась возможность получить работу в частных компаниях. Русские эмигранты взялись за изучение английского и французского языков.
Существовавшее много лет в относительной бездеятельности Русское благотворительное общество под давлением людской нужды широко развило свою деятельность. Было открыто несколько дешевых, а то и бесплатных общежитий. Иностранные колонии Шанхая, не участвовавшие во враждебной кампании против русских эмигрантов, щедро отозвались на призыв общества помочь им на первых порах в их новой жизни.
Наиболее популярным занятием в первые годы была торговля вразнос. Предприимчивые эмигранты, освоившись с китайским языком, набирали в кредит различный товар, взваливали тюки на плечи и отправлялись вглубь Китая, где успешно сбывали все. Но и в этом деле оказались трудности и опасности. Китайские власти задерживали русских продавцов, требовали взятки, арестовывали их, даже обвиняли в шпионаже. Комитету прав, одной из первых эмигрантских организаций, нередко приходилось выручать их и доказывать нелепость подобных обвинений. Нередки были случаи нападения на них китайских разбойников. В одной из глухих провинций Китая была убита группа русских торговцев в десять человек.
В середине двадцатых годов вокруг Шанхая разыгрались политические события, остро отразившиеся на жизни русской колонии, только что начавшей вставать на более-менее прочную почву. Массовая забастовка, промышленный кризис повлекли за собой безработицу. Многие эмигранты, потеряв работу, отчаивались найти средства к существованию. Начались переговоры через Комитет прав с представителями Лиги Наций о массовом переселении русской дальневосточной эмиграции в страны Южной Америки. Русскую колонию тревожили также слухи, что советское правительство не переставало рассматривать русских эмигрантов как своих подданных и в связи с этим собиралось требовать высылки их в пределы Советского Союза.
Тем не менее свыше семи тысяч русских эмигрантов смогли получить работу во время массовой забастовки. Работа была временная, но слух о непочатом крае возможностей облетел всю эмигрантскую массу Китая, и в короткое время население русского Шанхая увеличилось почти втрое.
Но надежд эти слухи не оправдали. Летом 1925 года свыше 4000 русских эмигрантов еще продолжали быть безработными и жили в страшной нужде. С помощью иностранных учреждений Комитет прав открыл еще несколько питательных пунктов и ночлежных домов. Другие организации также развили благотворительную деятельность.
Пользуясь тяжелым положением русской колонии, некоторые дельцы, включая советских агентов, открыли вербовку добровольцев среди бывших военных для службы в рядах армий китайских военных губернаторов, предлагая им высокую оплату и давая другие заманчивые обещания.
Комитет прав предостерегал русскую колонию не идти на посулы вербовщиков наемных войск: «Комитет неоднократно и категорически высказывался против какого-либо участия русских в гражданской войне в Китае, считая совершенно справедливым, что такое участие, являясь нарушением начал доброго гостеприимства, ничего, кроме явного вреда интересам русских вообще и интересам русских эмигрантов в особенности, принести не может».
Одними из первых организаций Шанхая были объединения военнослужащих Белой армии. Самой первой из них был Союз военнослужащих, основанный в 1920 году. Он явился основоположником эмигрантских воинских организаций на Дальнем Востоке. Союз объединял бывших военнослужащих, оказывал помощь неимущим и был фактически первым представителем русской колонии Шанхая. Союз основал первое в Шанхае общежитие для бездомных и неимущих и был одной из эмигрантских организаций, возбудивших ходатайство перед китайским правительством о создании Бюро по русским делам вместо закрытого российского консульства.
В том же году был основан Союз служащих в Российской армии и флоте, параллельная Союзу военнослужащих организация. Оставаясь организацией аполитичной, Союз был закрыт для лиц, сочувствующих коммунизму. Как и первый Союз военнослужащих, эта организация оказывала широкую помощь нуждающимся бывшим военнослужащим. За первые годы существования Союз создал большое общежитие, дешевую, а для нуждающихся и бесплатную, столовую, оказывал бесплатную медицинскую помощь, занимался погребением умерших, давал безвозвратные пособия и беспроцентные временные ссуды.
Союз русских военных инвалидов в Шанхае был создан в 1926 году как один из отделов Центрального союза русских военных инвалидов, находящегося в Париже. В Союз инвалидов принимались лица, потерявшие на 40% и выше трудоспособность. На попечение Союза в среднем находились около 100 инвалидов, 30 женщин и свыше 40 детей-калек.
Русское военно-научное общество в Китае, основанное в 1924 году, преследовало цели исследований в области военных наук. Оно объединяло небольшую группу офицеров Генерального штаба, военных профессоров и ученых. Общество имело собственный журнал «Армия и флот», в котором сотрудничали крупные военные ученые, находившиеся в эмигрантском рассеянии.
Основанный в 1924 году Казачий союз Шанхая объединил казаков Амурской, Уссурийской, Забайкальской, Иркутской, Сибирской, Семиреченской, Уральской, Донской, Кубанской и Енисейской станиц общим числом около 700 человек. Во время беспорядков в Шанхае Казачий союз вошел в состав Дальневосточной казачьей группы и влился в состав русского отряда при Волонтерском корпусе Международного сеттльмента.
Из общественных организаций одной из первых была Русская национальная община, являвшаяся шанхайским отделением Дальневосточного объединения русской эмиграции, во главе которого стоял Д.Л. Хорват.
Из организаций общественно-благотворительного характера самым старым было Русское благотворительное общество, основанное еще в 1910 году, когда русское население в Шанхае составляло не больше нескольких десятков человек. Настоящая деятельность общества началась с прибытием в Шанхай первых волн политических беженцев. В среднем общество ежегодно выдавало свыше 5 000 бесплатных обедов и предоставляло свыше 3000 бесплатных мест в своих общежитиях. Кроме этой широкой благотворительной работы, общество содержало за свой счет десятки детей в русских учебных заведениях Шанхая.
Общество медицинской помощи, основанное в 1928 году, было организацией взаимопомощи. Входившие в него члены вносили ежемесячно минимальную плату на покрытие госпитальных, операционных и других расходов. В течение первого года общество насчитывало в своем составе свыше 1200 взрослых и 600 детей.
При обществе были свои врачи, оказывавшие бесплатную медицинскую помощь.
Лига борьбы с туберкулезом собирала средства путем устройства весной благотворительной акции Белого цветка, которая в среднем давала свыше 5000 долларов. На эти деньги Лига содержала убежище для больных туберкулезом и оказывала помощь выздоравливающим.
В 1929 году была создана другая благотворительная организация – Центральный благотворительный комитет, при котором находились Дом милосердия и приют Святого Тихона Задонского, где содержалось более 100 сирот. Комитет ведал сбором средств для оказания помощи больным и нуждающимся, а также содержал несколько бесплатных общежитий и столовых.
Общество помощи неимущим учащимся способствовало оплате их обучения и устройству бесплатных завтраков в школах.
Одной из влиятельных организаций Шанхая было Русское православное братство, основанное в 1923 году группой лиц во главе с доктором Д.И. Казаковым. Братство вело работу по духовному объединению русских эмигрантов. Оно посылало лекторов по русским общежитиям, устраивало культурно-просветительские номера, развило деятельность в направлении широкой благотворительности, достигнув чрезвычайно высоких результатов. Его годовой бюджет составлял около 100 000 долларов. В ведении братства находились: Русский госпиталь, Коммерческое училище, убежище для престарелых, общество «Помощь». Оно добилось значительной помощи от таких иностранных учреждений, как Ротари-клуб, Шанхайский скаковой клуб, Международный комитет, и других общественных и частных организаций Шанхая.
Из профессиональных организаций существовали: Русское юридическое общество, созданное в 1929 году для объединения русских юристов и обслуживания правовых нужд русских эмигрантов, Русское техническое общество, созданное в 1930 году и объединившее инженеров, архитекторов, электромехаников, механиков и других лиц технических профессий. Лига русских женщин вела широкую общественно-культурную и благотворительную работу среди русских женщин Шанхая. Она открыла бюро труда и курсы иностранных языков, шитья, рукоделия и т. п. Через год после своего основания Лига открыла две детских площадки – в Международном сеттльменте и Французской концессии, а на следующий год – начальную школу и детский сад. В 1933 году начальная школа была преобразована в женскую гимназию.
Общество русских коммерсантов и промышленников, основанное в 1932 году, объединяло несколько сот дельцов и предпринимателей. В самом начале его основания была заложена мысль развиться в русскую Торговую палату, что и было достигнуто через несколько лет.
Содружество художников, литераторов, артистов и музыкантов (ХЛАМ), созданное в 1932 году, устраивало еженедельные встречи – «среды», на которых выступали поэты, музыканты и певцы. Оно также устраивало балы, выборы «мисс и мистера ХЛАМа», литературные конкурсы и т. д. На вечерах Содружества давали концерты известные русские артисты, включая Шаляпина, Вертинского и других.
Кроме Содружества, существовали литературные кружки «Понедельник» и «Шатер».
Русский спортивный кружок «Витязь», основанный в 1933 году, объединял молодые спортивные силы русского Шанхая. Кроме того, действовало гимнастическое общество «Русский сокол» и Русский теннисный клуб.
Из политических организаций существовали следующие.
«Крестьянская Россия», основанная в 1929 году, представляла организацию эсеров и входила в состав главного отдела в Праге. У нее была своя газета «Голос».
Дальневосточный отдел Всенародной партии националистов, открытый в Шанхае в 1929 году, являлся политическо-религиозной организацией, «положившей в основу нового освободительного движения священно-религиозное начало и наименовавшее его: извне России – священным Крестовым походом, а внутри России – Священным освободительным движением».
Это была своеобразная организация, сочетавшая формы чистейшего идеализма с насильственно-принудительными формами материализма, справленными немалой дозой наивности.
Организаторы и руководители Российской всенародной партии националистов рассчитывали на возможность религиозного воодушевления внутри страны, если начнется крестовый поход извне. К сожалению, после ознакомления на местах они скоро должны были разочароваться в своих надеждах на возможность религиозного воодушевления и объединения, а отсюда и выполнения Священного освободительного движения.
Убедившись, что божественно-одухотворенная идея объединить и сплотить людей на борьбу с советской властью на духовно-моральных принципах, имеющих в основе своей исключительно религиозное воодушевление, в действительной жизни неосуществима, у руководителей нового освободительного движения зародилась тогда идея «национализма в чистом виде».
В программе партии находились такие параграфы, как изъятие из русского языка таких слов, как «социализм» и «социалист», недопущение выхода ни одной народности из состава России, устранение классов и партий от участия в политической жизни России («Вся политическая жизнь национальной России будет выявляться через социально-профессиональные союзы») и т. д.
Шанхайский отдел Союза мушкетеров, основанный в 1930 году по примеру Харбинского союза, являлся полувоенной организацией молодых людей. В Шанхае состав его был около 150 человек.
В Шанхае также существовал отдел европейского органа младороссов, политическая платформа которого проповедовала восстановление в России монархии и сохранение системы коммунистических советов.
В Шанхае существовало несколько разрозненных фашистских кружков. Прибытие в 1934 году А. Вонсяцкого, главы небольшой фашистской группы в Соединенных Штатах, вызвало в них большое оживление не столько на политической, сколько на материальной почве. Интерес их не шел дальше попытки получить от Вонсяцкого средства. (В эмигрантских фашистских кругах Вон-сяцкий славился не столько как вождь фашистской организации, сколько как муж американской миллионерши.)
Японские власти, как это было вначале и в Харбине, оказывали фашистским группам поддержку в надежде использовать их в своих целях.
В фашистских группах правил дух нетерпимости, антисемитизма и враждебности по отношению к аполитичной массе эмигрантов. Выступления эмигрантских фашистских деятелей на собраниях и в печати обычно носили погромно-демагогический характер и были не менее вредны для русской колонии, чем деятельность демагогов и провокаторов из советского стана.
Характерной чертой русских общественных, военных, политических и корпоративных организаций во всем эмигрантском рассеянии является их параллелизм. Если основывается общество ветеранов, то тотчас же основывается и общество инвалидов, хотя эти организации, служащие одним и тем же интересам, принесли бы больше пользы, если бы слились вместе в самом начале своего возникновения.
В этом отношении русский Шанхай с его многочисленными общественными, военными и политическими организациями не составлял исключения. Наоборот, он еще больше подчеркнул эту особенность русской эмиграции, причиной которой были не столько индивидуализм русского эмигранта, сколько честолюбие эмигрантских вождей, их непреодолимое желание играть роль, не сходить с командных должностей.
Дробление общественных сил эмиграции давно подсказывало необходимость создания одной правовой, авторитетной организации, которая представляла бы русскую колонию и защищала ее интересы.
Весной 1924 года китайское правительство признало Советский Союз. Бюро по русским делам было закрыто, а здание российского консульства передано советским консульским представителям.
По инициативе доктора Д.И. Казакова, председателя Русского православного братства, состоялось совещание русских эмигрантских организаций в Шанхае по вопросу о правовом положении эмигрантов. Избранная комиссия под председательством В.Ф. Гроссе выработала положение о Комитете защиты прав и интересов русских эмигрантов в Шанхае.
Председателем Комитета был избран В.Ф. Гроссе, а вице-председателем Н.А. Иванов. Новая эмигрантская организация стала называться Белым консульством.
Комитет защиты прав был организован не на основе выборов, а по принципу личного подбора состава.
На первых порах Комитету пришлось потратить много времени по делу генерала Н.С. Анисимова, который с группой лиц в 450 человек вышел из подчинения генералу Ф.Л. Глебову, захватил один из русских кораблей, «Монгугай», и ушел во Владивосток. Это был первый случай массового возвращения русских эмигрантов в Советский Союз, оставшийся незамеченным за пределами Шанхая.
С момента возникновения Комитета защиты прав у него возникли недоразумения с некоторыми эмигрантскими группами и их деятелями. В этих недоразумениях, прежде всего, сказалось столкновение гражданской и военной власти, то есть В.Ф. Гроссе, бывшего российского генерального консула, и Ф.Л. Глебова, главы большой военной группы, прибывшей из Приморья.
В 1925 году Комитет защиты прав был реорганизован и в его состав вошли председатели всех русских общественных организаций. Он стал объединенным органом русских эмигрантских организаций и полномочным представителем русской колонии Шанхая, признанным властями Великого Шанхая, Международного сеттльмента и Французской концессии.
Углублявшиеся разногласия вылились наконец в полный разрыв в 1926 году, когда на заседании Русского благотворительного общества под председательством К.Э. Мецлера было выражено недоверие большинству правления Комитета. В ответ на это В.Ф. Гроссе вышел из Комитета защиты прав и организовал Русский эмигрантский комитет и благотворительную организацию «Помощь».
В Шанхае, таким образом, появилось сразу две правовые организации, претендовавшие на представительство русской колонии, и две крупные благотворительные организации. Председателем Комитета защиты прав был избран Н.А. Иванов, а В.Ф. Гроссе возглавил Русский эмигрантский комитет.
В 1929 году Комитет защиты прав был вновь реорганизован, пополнен новыми людьми и придан Русской национальной общине, во главе которой стоял староста общины, капитан 1-го ранга Н.Ю. Фомин.
В октябре 1931 года В.Ф. Гроссе умер и председательство в Русском эмигрантском комитете перешло к К.Э. Мецлеру.
Многие ставили в вину В.Ф. Гроссе то, что он продолжал считать себя генеральным российским консулом, хотя консульства уже не было. Другие обвиняли генерала Ф.Л. Глебова в создании искусственных разногласий.
Деление русской колонии и существование двух соперничающих организаций продолжало привлекать внимание эмигрантской массы, желавшей создать один авторитетный орган для всего русского Шанхая.
В 1932 году состоялось многолюдное собрание представителей почти всех русских общественных организаций, на котором было решено создать Совет объединенных русских организаций (СОРО).
В состав правления СОРО вошли представители 36 организаций, среди которых были такие, как Общевоинский союз, Медицинское общество, объединение осетин Шанхая, пять казачьих станиц, русская секция Еврейской религиозной общины, Союз служащих кабаре и т. п. После первых выборов быстро последовали перевыборы, на которых председателем СОРО был избран Глебов, вице-председателем С.Н. Шендриков.
Русский эмигрантский комитет продолжал существовать по-прежнему. В его состав с самого начала вошли Православное братство, организация «Помощь», Русское просветительское общество, Студенческий союз… После смерти Гроссе к нему присоединились представители правившего епископа, мусульманской духовной общины, Союза моряков Торгового флота, группы генерала Н.П. Сахарова.
Обе организации являлись равноправными представителями русской колонии, обе были признаны китайскими и иностранными властями. У каждой было влияние. Обе выполняли консульские функции, оформляли через китайские учреждения паспорта для русских эмигрантов. За первый год своего существования СОРО выправил около 2000 паспортов для эмигрантов, входящих в состав его организаций. Он также добился от Бюро общественной безопасности отмены штрафа в размере 100 000 долларов, наложенного на эмигрантов за просроченные паспорта.
Создание Совета общественных русских организаций также не разрешило проблемы объединения русской колонии Шанхая. По-прежнему существовал Русский эмигрантский комитет, по-прежнему углублялась рознь между военной и гражданской властью, то есть между генералом Ф.Л. Глебовым и К.Э. Мецлером, преемником В.Ф. Гроссе.
К личной розни прибавился и политический элемент. Начались громкие обвинения друг друга в причастности к существовавшим тогда в Китае фракциям. Приверженцы Глебова обвиняли Мецлера и его группу в прояпонском уклоне, а те обвиняли Глебова и его группу в выслуживании перед гоминьдановской властью.
Ф.Л. Глебов (имя Фаддей он сменил на Федор, считая его плебейским), генерал семеновского производства, начал Первую Великую войну в чине вахмистра. За боевые отличия был награжден всеми Георгиевскими медалями и крестами. Глебов был одной из ярких дальневосточных фигур, о котором говорилось много хорошего и много плохого. Его враги, а таковых у него было немало в неспокойной жизни русского Шанхая, обвиняли его во многом.
Верные семеновцы не могли ему простить перехода на сторону правительства братьев Меркуловых, когда он заменял атамана Семенова на посту командующего остатками семеновских войск в Гродеково. Участники похода белоповстанческих войск из Владивостока в Корею обвиняли Глебова в создании в беженских лагерях атмосферы концлагерей. По его приказу во Владивосток высылались лица, которых он подозревал в приверженности к большевизму. Люди его отряда, прибывшие в Шанхай, ставили ему в вину полное безразличие к условиям, в которых они находились в трюмах кораблей, страдая от желудочных заболеваний, куриной слепоты, недостатка питания и медицинской помощи, в то время как он, их начальник, прокучивал деньги в Шанхае. О Глебове говорили, что он однажды заплатил танцовщице в дансхолле 500 долларов за порванное платье.
Глебова обвиняли в самовольном и бесконтрольном распоряжении деньгами, полученными им от продажи кораблей, на которых его отряд прибыл в Шанхай. В 1925 году по распоряжению атамана Семенова была назначена комиссия по расследованию деятельности Глебова. Комиссия собрала «обширный материал, но обстановка не дала возможности завершить дело до конца».
Прояпонские элементы русской эмиграции ставили Глебову в вину, что во время японо-китайского конфликта он способствовал набору русских специалистов, артиллеристов, пулеметчиков и т. д., для гоминьдановских войск.
Русские церковники обвиняли Глебова в том, что он, будучи «ктитором Свято-Николаевской церкви, повлиял на переход ее из одной юрисдикции в другую и окончательно настоял на выходе ее из епархии епископа Симона».
Люди, стоявшие близко к российским консульским кругам, обвиняли Глебова в недопустимом отношении и грубой травле последнего российского генерального консула в Китае В.Ф. Гроссе.
Генерал Глебов не остался в долгу перед своими многочисленными обвинителями. В 1936 году он представил обстоятельный рапорт Главному центру Гоминьдана в Нанкине, но мишенью для своих обвинений избрал только К.Э. Мецлера и его группу[168].
«Совет общественных русских организаций с первых же дней своего существования предпринял шаги к тому, чтобы зарегистрироваться у китайских властей на основании существующих законов Китайской республики. Когда СОРО зарегистрировался у китайских властей, Эмигрантский комитет и его официоз, газета „Слово“, выступили с резким порицанием его за то, что он „унижает русских как европейцев перед китайцами“.
Эмигрантский комитет для русских остается как бы прежним консульством Российской империи и по-прежнему в разговорах с эмигрантами проводит мысль о пренебрежении к китайцам… В то же время он сейчас стремится зарегистрироваться в правящей партии Гоминьдан, чтобы обслуживать и представлять русскую колонию.
К. Мецлер – человек не русский ни по происхождению, ни по вероисповеданию. Отличительные черты: наглость, хлестаковщина, беспринципность. Будучи чиновником бывшего консульства Российской империи, он решил, что наследственно и бессменно представляет русскую колонию Шанхая.
За время возглавления им Эмигрантского комитета Мецлер ни разу не опубликовал обращение к русским эмигрантам с призывом выполнить те или иные обязательства по отношению к китайским властям и закону. Он также не сделал никаких шагов, которые были бы на пользу Китаю.
В 1932 году при конфликте Японии с Китаем в Шанхае через Эмигрантский комитет тайно набирались русские рабочие для японских войск для перевозки военных грузов и устройства военного аэродрома».
Глебов также обвинил П.М. Зайцева, члена Эмигрантского комитета и редактора газеты «Слово», в связи с японским консульством, а Сапожникова, карикатуриста одной из английских газет Шанхая, в стремлении выставить в оскорбительном виде членов Совета общественных русских организаций как «лакействующих перед китайцами или собак, работающих на китайцев».
О Емельянове Глебов пишет как о французском подданном, служащем французской полиции, офицере атамана Семенова и личном друге генерала Власьевского, главного представителя атамана на всю Маньчжурию.
«Вся эта смесь людей дружно и настойчиво прет в сторону Японии. За последнее время они поставили себе задачу закрыть СОРО, как мешающую японцам проводить свою работу среди русской эмиграции.
Коль скоро будет закрыто СОРО, то русская эмиграция в Шанхае явится для атамана Семенова и японцев незасеянным полем, и что они пожелают проводить, то и будет, так как мешать им будет некому. Поэтому для Семенова и японцев СОРО является как бы бельмом на глазу.
Я должен сказать, что та политика, которая проводится японцами за последние четыре-пять лет в отношении русских, является политикой все удушающей и уничтожающей, и, на мой взгляд, этому должен противиться всякий русский.
Они хорошо понимают, что Шанхай, центр русской эмиграции, где проживает до 25 тысяч русских, имеет большое значение в русской общественной и политической жизни. Вот почему они обрушились на СОРО и стремятся его уничтожить. Они хорошо знают, что СОРО с японцами, а потому оно для них вредно. Поэтому им и надо вместо СОРО сделать Эмигрантский комитет во главе с Мецлером, и тогда все будет так, как это надо Семенову и японцам…»
Глава Эмигрантского комитета не остался в долгу. Два месяца спустя после подачи первого глебовского доклада К.Э. Мецлер писал генералу Бурлину:
«Хочу еще доверительно поделиться с Вами по поводу гнусного доноса Глебова в Главный штаб Гоминьдана в Нанкине… на следующих лиц: Мецлера, Казакова, Зайцева, Цепкина, Ларина, Бурлина, Акинтиевского, Клерже, Емельянова, Росси и Уссаковского.
Имеется этот донос у меня на русском языке, а также фотография китайского текста с подлинной подписью Глебова.
Донос базируется на нашей якобы прояпонской деятельности. О Вас, между прочим, пишется следующее:
„Генерал Бурлин, который работает и служит в Нанкине, является тайным главою Братства русской правды на Востоке, а Ларин его казначеем. Эта организация Братства, центр которой находится в Париже. Они были исключены за свою прояпонскую работу тут на Востоке“.
По имеющимся сведениям, на днях он написал еще один донос, но текста его я еще не имею. Думаю, что мне удастся его получить. Известно ли Вам что-либо по этому делу, и если да, то думаете ли Вы что-либо предпринять или уже предприняли какие-либо шаги? Некоторые лица настаивают на принятии необходимых шагов, но я пока выжидаю».
Трудно сказать, положил ли генерал Глебов начало широкой практике доносов, крепко привившейся в жизни русского Шанхая, но нельзя не отметить, что в своем пространном докладе гоминьдановским властям он писал об атамане Семенове, у которого сделал карьеру от младшего офицера до генерал-лейтенанта, и об офицерах, с которыми служил, таких как генералы Акинтиевский и Клерже. Интересно также отметить, что служба К.Э. Мецлера в одной из больших страховых компаний Шанхая и возглавление им Русского эмигрантского комитета не явились препятствием к сомнительной практике получения перлюстрированных писем из политического отдела Шанхайской муниципальной полиции.
«Необходимые шаги», о которых он писал Бурлину, К.Э. Мецлер предпринял почти три года спустя, когда гоминьдановское правительство, вытесненное из Нанкина, перебралось в далекий Чунцин, а в Шанхае прочно установилась японская власть. На имя генерального консула в Шанхае он подал не менее пространный доклад:
«Ф. Глебов прибыл в Шанхай из Владивостока 14 сентября 1923 года на пароходе „Охотск“. По прибытие в Шанхай он продал „Охотск“ и другой русский пароход китайской фирме и использовал полученные деньги на свои собственные нужды.
В 1933 году был организован Совет объединенных русских организаций (СОРО). Это была китайская организация, зарегистрированная в гоминьдановской партии 10 января 1933 года и поэтому законно признанная. Первым председателем был хорошо известный последователь Гоминьдана Котенев, а вторым председателем стал Глебов. Эта организация пыталась закрыть Русский эмигрантский комитет, который продолжал работу Российского императорского консульства после 1924 года.
Господин Ф. Глебов писал несколько рапортов в шанхайский отдел Гоминьдана, обвиняя Русский эмигрантский комитет и меня лично в прояпонских симпатиях. В своем рапорте местному отделу Гоминьдана 29 мая 1936 года он сообщил следующее:
„Г-н К. Мецлер всегда был против гоминьдановского правительства и всегда критиковал распоряжения и дела правительства.
Два ближайших друга г-на Мецлера г-н Зайцев и г-н Сапожников. Г-н Зайцев редактор «Слово» и секретный агент Такахаши, главы Бюро печати японского местного консульства. Во время китайско-японского конфликта в Чапей в 1932 году г-н Мецлер по заданию Главной квартиры японской армии мобилизовал русских беженцев для доставки японского вооружения и рытья окопов и для всякой другой помощи японским войскам. Г-н Мецлер совершенно на стороне японцев и должен рассматриваться как враг Китая“.
В своем втором рапорте в июле 1936 года в Главное управление Гоминьдана в Нанкине господин Ф. Глебов повторил эти обвинения и добавил, что господин Мецлер был членом Комитета, который был намерен организовать свободный Шанхай и таким образом передать шанхайскую территорию под японский контроль.
До эвакуации китайских войск Шанхая господин Глебов был платным секретным агентом гоминьдановской партии в Шанхае.
В июле 1937 года господин Глебов получил в Учетном банке заем в 7 тысяч долларов для организации особого Налогового бюро при гоминьдановском правительстве для сбора налога среди русских. Полученные им деньги не были выплачены банку. Судебное производство против господина Глебова началось в феврале 1938 года, но дело было прекращено судом на том основании, что господин Глебов выступал от имени Гоминьдана и все судьи были под влиянием чунциньского правительства.
Не так давно у меня было дело против господина Глебова, когда я обратился в суд второго района для взыскания с господина Глебова уплаты за фрахт парохода „Розали Моллер“, на котором русские эмигранты были перевезены из Тяньцзиня в Шанхай в сентябре 1937 года. От этой операции осталось 6 тысяч шанхайских долларов, которые должны были быть переданы русской благотворительности, но господин Глебов присвоил эти деньги себе. Во время слушания адвокат господина Глебова заметил на суде, что дело должно быть решено в пользу господина Глебова, как лояльного сторонника чунциньского правительства, а господин Мецлер близкий друг японских властей и врагов Китая»[169].
Политическая жизнь русского Шанхая развивалась в обстановке динамического насыщения. В ней происходили взрывы, разлады, расколы, заканчивавшиеся принципиальными выходами из существующих организаций, созданием новых организаций, взаимными обличениями и обвинениями в прогоминьдановских, прояпонских, а позже в просоветских симпатиях.
Политические раздоры и страсти не всегда ограничивались рамками только эмигрантской среды. Зачастую случаи очередного взрыва сопровождались многочисленными рапортами, извещениями, донесениями и просто доносами, адресованными в различные китайские и японские учреждения, находившиеся в данное время у власти.
Так, например, в начале 1934 года группа лиц, «основателей и членов-учредителей» Совета объединенных русских организаций, при своем выходе из него заявили, что «они не участвовали в январских выборах и поэтому не имеют ничего общего с этой организацией. Официальное заявление об этом событии было подано мэру Великого Шанхая, комиссару Бюро общественной охраны, комиссару отдела Гоминьдана и десятку других лиц.
Некоторые круги русского Шанхая муссировали слухи о том, что СОРО пользовался поддержкой советской разведки, которая делала все для разложения русской колонии. СОРО ставилось в вину, что один из его бывших руководителей генерал М.А. Афанасьев способствовал выдаче эмигрантских паспортов лицам просоветских симпатий. Некоторые из эмигрантов шли еще дальше и утверждали, что Афанасьев связан с советской разведкой.
В подобных обвинениях – обоснованных и необоснованных – недостатка не было среди некоторых возбужденно настроенных слоев русской колонии Шанхая, особенно в годы, предшествовавшие трагической развязке, причем нередки были случаи, когда вчерашние непримиримые обличители и выискиватели измены сегодня сами переходили на советскую сторону.
Предвыборные кампании носили подчас исключительно яростный характер. Газетные статьи, публичные выступления, памфлеты, летучки были полны всевозможных инсинуаций, обличений, клеветы, пасквилей. Возникали анонимные организации или организации с громкими названиями, вроде Союза борьбы против пропаганды. О характере подобных организаций и их активности можно судить по приведенной ниже листовке:
«Честные русские, попавшие по заблуждению в СОРО, начинают сознавать свои ошибки. Убедившись, что СОРО финансируется советскими деньгами, они стали порывать с этим учреждением.
Различные темные силы радуются, уверенные в том, что действия честных русских людей создают разлад в эмиграции.
Посмотрим, кто во главе СОРО:
Ф.Л. Глебов. Главой организации должно быть лицо с абсолютно чистыми руками. Являетесь ли Вы таким? Где деньги, добытые трудом солдат и казаков в Корее? Где деньги, вырученные вами от продажи оружия и пароходов в Шанхае? Если вы говорите, что эти средства израсходованы на общественные нужды, то из каких источников вы приобрели себе „бординг-хауз“, автомобиль, скаковых лошадей? На какие средства вы живете последних 15 лет, если вы нигде не служите? Почему хорошо всем известный сексот М.И. Афанасьев до сих пор живет и вашем доме после того, как он был исключен из Общевоинского союза за работу в пользу советских агентов, выдавая им эмигрантские паспорта, и за растрату средств, собранных для беженцев из Советского Союза?
С.Н. Шендриков. Где деньги, украденные вами у семиреченских казаков?
Доктор Хохлачкин. Как можете вы, старый социалист-революционер с руками, окровавленными от ежедневных абортов, заботиться об общественных делах?
Н.Д. Меркулов. Вы погубили Приморскую область в России. Вы также погубили Шантунгскую провинцию.
С.С. Бергман. Вы – агент ГПУ, и ваш сын был депортирован из Циндао по распоряжению китайских властей как коммунист. Каким образом вы связаны с эмиграцией?
Русские люди! Близится двенадцатый час. Разве вы не чувствуете влияния провокационной деятельности известных секретных советских агентов, пытающихся подорвать ваши силы? Вы должны помнить, что даже такой безвредный хвастун, как Глебов, может стать опасным, если им умно руководит ловкий и беспринципный сексот, генерал Афанасьев, который действует исключительно по приказу местного ГПУ»[170].
Кампания вражды исходила из определенных кругов, связанных с шанхайскими фашистами и прояпонскими элементами. Эти группы ставили в вину СОРО и его главе, Глебову, что эта организация «была создана при поддержке Гоминьдана, и финансировалась еврейскими дельцами с целью захвата власти над русской колонией и устранения недостаточно удобного и послушного Русского эмигрантского комитета»[171].
У этих кругов были свои счеты с генералом Глебовым, в которых существенную роль играли прояпонские симпатии одних и прогоминьдановские симпатии последнего. С одной стороны, эти круги поддерживали главу Эмигрантского комитета К.Э. Мецлера, но поддерживали исключительно в силу взаимной вражды между ним и Глебовым. Когда последний сменил свои вехи с потерей гоминьдановского влияния в Шанхае и перешел в японский лагерь, сменили свои чувства также и недавно еще враждебные ему группы. Теперь свою кампанию вражды они направили исключительно против К.Э. Мецлера.
Если в области общественно-политических организаций и происходили недоразумения, приводившие к выводу, что не все благополучно с русским Шанхаем, то самое поверхностное ознакомление с действительностью выявляло замечательную жизнеспособность русских эмигрантов, их своеобразную сплоченность, взаимную поддержку, трудоспособность, упорство в достижении лучших условий материальной и культурной жизни.
Общественно-политическая рознь, как правило, была делом незначительных по количеству, беспокойных, радикально настроенных групп и некоторых не в меру честолюбивых и властолюбивых эмигрантских вождей. Одни из них были прямыми виновниками и зачинщиками этих раздоров; другие были втянуты в них против своего желания.
Вдали от этих раздоров пребывала основная масса русской эмиграции, тридцать с лишним тысяч населения русского Шанхая, по разнообразию своего состава не отличавшегося от населения дореволюционного скромного губернского города и представлявшего все его слои, классы, сословия, профессии, степени культурного уровня.
Несмотря на эту тождественность, русский Шанхай отличался от своего прототипа разительной диспропорцией в некоторых слоях населения. Так, например, было в артистическом, медицинском и торговом мире.
Ни один русский город, с населением даже в два раза больше русского Шанхая, не насчитывал в своем составе свыше ста докторов медицины, зубных врачей и других медицинских работников. Еще большую диспропорцию можно было проследить в артистическом и торговом мире. Это можно объяснить тем, что русские врачи, артисты, предприниматели обслуживали не только русское население, но и весь четырехмиллионный город.
К началу тридцатых годов русских детей в Шанхае насчитывалось около 2000. Первая школа, Русское реальное училище, рассчитанное на 150 учеников, было открыто в 1921 году. Затем открылись Коммерческое училище, Свято-Андреевская церковно-приходская школа и женская гимназия при Лиге русских женщин, Русское морское училище и первый в Шанхае русский университет – Высшие коммерческо-юридические курсы.
Эти школы были основаны русскими общественными организациями и содержались почти целиком на средства русской колонии. Но этих школ хватало только на половину русских детей. Навстречу школьным нуждам русской колонии пошли власти Международного сеттльмента и Французской концессии. На территории последней весной 1931 года была открыта школа Реми исключительно для русских детей. Преподавание шло на русском и французском языках. Больше половины преподавателей были русскими педагогами. В том же году во Французской концессии для русских студентов был открыт Высший технический центр.
В трех школах Французской концессии из 750 учащихся было 550 русских, из которых половина являлись стипендиатами. Кроме того, русские дети учились в католических, частных французских и немецких школах. Во всех этих школах преподавался русский язык, Закон Божий, русская история.
В Международном сеттльменте из 350 школьников «Хайбури паблик скул» половина была русскими. В середине тридцатых годов в шанхайском университете «Аврора» проходили высшие курсы около 50 русских студентов.
В Шанхае существовал ряд вечерних школ, основанных русскими общественными организациями и частными лицами. Там предлагались всевозможные курсы от шитья и машинописи до бухгалтерии и скульптуры.
С первыми волнами русских эмигрантов в Шанхай попали военные врачи, служившие в белоповстанческих армиях. Затем стали прибывать врачи, практиковавшие во многих городах России, включая Петроград и Москву.
Основанное в 1922 году Общество врачей провело добровольную проверку документов своих членов, удостоверяющих их право на звание врача и медицинскую практику. В короткое время русские врачи завоевали себе репутацию добросовестных, наделенных высокой профессиональной этикой первоклассных врачей.
В их среде были мировые светила, известные хирурги, врачи-бессребреники. Некоторые из русских врачей зарабатывали сотни тысяч долларов в год. Но были врачи, которые не только не брали плату с неимущих, но и сами оплачивали в аптеках выписанные им лекарства.
Небольшая группа русских врачей во главе с Д.И. Казаковым основала госпиталь при Русском православном братстве. Врачам удалось заручиться денежной помощью муниципальных советов Международного сеттльмента и Французской концессии. Стали поступать пожертвования от частных лиц и организаций. За несколько лет число коек с 10 было доведено до 100. Были открыты отделение для душевнобольных, женское, туберкулезное отделение. Многие врачи добровольно оказывали бесплатную помощь больным в Русском госпитале.
С первых лет появления в Шанхае русских эмигрантов появились и русские газеты. Одной из первых была газета «Шанхайское эхо», умеренная общественная газета, субсидируемая перекочевавшим в Шанхай Союзом сибирских маслодельных артелей. К концу двадцатых годов в Шанхае развилась мощная эмигрантская пресса, представленная десятком газет и журналов самого разнообразного характера.
Самыми большими газетами были «Шанхайская заря» и «Слово», обе имевшие и свои издательства. Газета «Новости дня» обслуживала неприхотливого читателя и представляла тип известной в России газеты «Копейка». Из журналов были литературные: «Парус», «Феникс», «Прожектор», посвященные военным знаниям: «Армия и флот», «Поход», медицинский «Врачебный вестник».
В 1937 году из Парижа в Шанхай перекочевал на семнадцатом году своего существования толстый журнал «Современные записки», переименованный в «Русские записки», но сохранивший редакционную коллегию, дух и формат.
В течение короткого времени артистические силы русского Шанхая захватили весь четырехмиллионный город. В Шанхае оказались крупные мировые авторитеты в лице концертных и оперных дирижеров, профессоров Петроградской консерватории, оперных певцов, пианистов…
Русские музыкальные студии, насчитывающиеся десятками, пользовались огромным успехом среди иностранных колоний и китайской интеллигенции. Открывшаяся в Шанхае Китайская национальная консерватория пригласила в состав профессоров русских преподавателей во главе с профессором Б.С. Захаровым.
Программа русских консерваторий была принята Китайской национальной консерваторией, ставшей с момента своего основания музыкальным центром для всего Китая. За несколько лет русские профессора Шанхайской консерватории выпустили десятки выдающихся пианистов, скрипачей, певцов из среды молодого Китая.
Организованное группой артистов Русское музыкально-просветительное общество провело ряд блестящих музыкальных вечеров и оперных постановок. Ставились «Русалка», «Евгений Онегин», «Фауст», «Борис Годунов»… Музыкальная группа профессора Б.С. Захарова устраивала камерные вечера, проходившие с неизменным успехом.
Большой Терский хор давал концерты в Шанхае и совершал турне по всему Китаю. Русские церковные хоры устраивали концерты духовной и светской музыки, пользовавшиеся огромным успехом у всей иностранной колонии Шанхая. На концертах, посвященных памяти композиторов, совместно с Шанхайским муниципальным симфоническим оркестром неизменно выступал русский хор с русскими солистами.
Русские импресарио регулярно ставили театральные постановки, балеты, оперы, оперетты, музыкальные выступления. Русские управляющие ведали театрами, стояли во главе музыкальных отделов радиостанций.
Шанхайский муниципальный симфонический оркестр более чем на половину состоял из русских музыкантов. Симфонический оркестр при французском обществе «Альянс Франсез» состоял почти целиком из русских эмигрантов. Во всех первоклассных шанхайских ресторанах играли русские струнные ансамбли или джазовые оркестры.
Русский музыкальный и артистический мир давал тон не только четырехмиллионному Шанхаю, но и всему Китаю. Эра серьезного ознакомления с западным искусством и изучения музыки в Китае началась с прибытием туда русского артистического мира.
Начав торговлю с лотков и вразнос, предприимчивые эмигрантские дельцы в течение первых десяти лет создали в Шанхае свыше тысячи различных коммерческих, деловых и технических предприятий.
Вначале скромные русские дельцы обосновались в районе первого русского поселения – Хонкью, Бродвей, Сивард. Затем началось массовое переселение во Французский город на авеню Жоффр, которая вначале мало отличалась от главной улицы небольшого русского провинциального города.
С появлением русских предпринимателей характер авеню Жоффр начал меняться. Сперва появились скромные магазины, парикмахерские, вывески портных и шляпниц. Затем, с улучшением дел и повышением благосостояния русской колонии, эмигрантские предприятия постепенно развились в крупные дела. Вместо китайских мазанок и небольших домов стали появляться новые высокие здания с просторными магазинами на первых этажах и конторами и жилыми помещениями на верхних.
Вечерами авеню Жоффр засияла и засверкала морем фантастических огней. Нигде за границей, ни в одном городе не глядели гордо на толпы прохожих сотни и сотни электрических вывесок с русскими именами, как на авеню Жоффр.
В середине тридцатых годов – время расцвета русской колонии Шанхая – эмигранты-предприниматели достигли больших успехов: все магазины и салоны дамских нарядов были исключительно русские; ювелирные магазины, за исключением двух, принадлежали русским; все лучшие фотографичесие студии; большинство парикмахерских, салонов красоты, кондитерских, аптек были в руках русских. 95% всей торговли на авеню Жоффр и других улицах Французского города принадлежало русским эмигрантам.
Кроме торговых предприятий, магазинов, салонов русские предприниматели создали в Шанхае и его окрестностях сотни заводов, фабрик, мастерских и т. д. В одном Шанхае было свыше десяти ликеро-водочных заводов. Из других заводов были лесопильные, фанерные, гвоздильные; фабрики колбасных, кондитерских, конфетных изделий, красок, парфюмерии, косметики, обуви, кожаных изделий… Весь иностранный Шанхай обслуживался русскими мастерами по ремонту автомобилей, электротехники, малярным, плотницким, декоративным работам.
В порту Шанхая и других портах Среднего и Южного Китая работали артели русских водолазов. Летчики-эмигранты на службе иностранных газет и телеграфных агентств производили воздушные съемки. Лучшие в Шанхае рестораны и кафе были русскими. Молоко и молочные продукты в шанхайские магазины поступали с русских молочных ферм. Хирургическо-инструментальная мастерская Николаева была единственная во всем Шанхае и обслуживала все иностранные и китайские госпитали. Лаборатория фармацевтических препаратов доктора М.А. Иоффе была самой большой в Китае.
Большинство эмигрантских предприятий стояло на крепком фундаменте опыта и знания. К успеху эмигрантских предприятий, привившихся на девственной почве Китая, следует отнести русскую порядочность и добросовестность, умение внушить к себе доверие, умение обслужить. Не меньшим фактором было и настойчивое стремление выбиться наверх, перейти с шаткого эмигрантского положения в класс равноправных граждан.
Во всех торговых предприятиях Шанхая, в банках, в технических конторах, общественных и административных учреждениях служили русские эмигранты. Многие из них занимали ответственные посты, особенно в административных органах Международного сеттльмента и Французской концессии, где они заведовали отделами, конторами, парками, служили инспекторами и так далее.
Русские архитекторы, инженеры, техники проектировали новейшие здания Шанхая и строили их. Русские моряки военного и торгового флота служили на иностранных кораблях в качестве капитанов, помощников, механиков, радистов.
Десятки русских эмигрантов служили в Китайской таможне в качестве инспекторов. Русские эмигранты занимали посты помощника главного комиссара таможни, помощника начальника Шанхайского порта, помощников командиров таможенных крейсеров. Около сорока эмигрантов были смотрителями маяков по всему побережью Китая.
На муниципальной службе Международного сеттльмента и Французского города служило несколько сотен русских эмигрантов. В Шанхайской муниципальной полиции на должностях инспекторов, сержантов, констеблей, агентов, переводчиков служило около 70 русских. В резерве Шанхайской полиции находилось около 50 добровольцев-эмигрантов.
Много русских эмигрантов служило в Шанхайской автобусной компании на должностях шоферов и инспекторов и в Шанхайской телефонной компании на должностях заведующих отделами, инспекторов, инженеров и техников.
Русский полк Шанхайского волонтерского корпуса был сформирован в январе 1927 года во время гоминьдановского похода на Север, когда в Шанхае ожидалось повторение беспорядков, имевших место в Нанкине. Шанхайские власти обратились к генералу Глебову и предложили ему сформировать Русский отряд. Еще не так давно эти власти смотрели сквозь пальцы на поднятую некоторыми шовинистическими кругами из шанхайской колониальной аристократии кампанию вражды против остатков русских белоповстанческих отрядов. Теперь они обратились к ним за помощью, и те, кто еще недавно называл огульно русских эмигрантов преступниками и выходцами из российских трущоб, теперь чувствовали себя в безопасности.
Генерал Глебов откликнулся с готовностью на предложение шанхайских властей и за два дня сформировал Отдельный русский отряд, составленный из двух рот и пулеметной команды, общей численностью в 300 человек.
Во главе отряда встал генерал Глебов, но вышел из него, как только ситуация стабилизировалась. Командиром отряда был назначен его заместитель, полковник Г.Г. Тиме.
После того как прошло тревожное время, Шанхайский муниципальный совет предложил чинам Русского отряда создать из него регулярную часть, входящую в состав Шанхайского волонтерского корпуса. После перехода Русского отряда на регулярную службу для него были выработаны особые условия, все чины переведены на жалованье и в некоторой степени приравнены к положению муниципальных служащих.
Параллельно с Отдельным русским отрядом существовала добровольческая русская рота, созданная на тех же началах.
В 1931 году, во время новых беспорядков, связанных с японокитайским конфликтом, Русский отряд нес ответственную службу по охране границ международной части города.
Через год после этих событий Русский отряд и добровольческая рота были реорганизованы в Русский полк Шанхайского волонтерского корпуса, составленный из четырех рот и пулеметной команды.
На всех парадах Шанхайского волонтерского корпуса и различных состязаниях Русский полк неизменно получал самое высокое одобрение как со стороны шанхайских муниципальных властей, так и широкой публики.
Во время тревожных событий 1931 года, когда японские военные власти, в целях отвлечь иностранное внимание от захвата Маньчжурии, произвели диверсионную операцию в окрестностях Шанхая, муниципальные власти Французской концессии обратились с призывом к русским резидентам встать в ряды волонтеров для охраны порядка. Сформировать Русский волонтерский отряд на Французской концессии и возглавить его было поручено генералу Глебову.
Сформированный в кратчайший срок, отряд нес сторожевую службу на границах Французской концессии. Позже он был реорганизован в Особый вспомогательный отряд при полиции Французской концессии. Командовать им, после выхода из него генерала Глебова, было поручено генералу Л.М. Адамовичу.
Вначале отряд состоял из двух рот по 125 человек в каждой, но по окончании кризиса был сведен до одной роты, а чины его переведены из положения добровольцев в служащих при французском муниципалитете.
В Шанхае, где часто происходили террористические акты и похищения богатых людей, появился новый род занятий, привлекший к себе несколько сот русских эмигрантов.
Многие китайские миллионеры нанимали к себе на службу эмигрантов в качестве телохранителей, давали им хорошие условия службы и высокую оплату.
Среди китайских богатых людей существовала уверенность, что под охраной русских телохранителей их жизнь не подвергалась такому риску, как при охране китайскими телохранителями, нередко вступавшими в денежные соглашения с бандитами и террористами.
Сотни других эмигрантов служили в качестве сторожей банков, складов, магазинов, пароходов. Эмигранты в блиндированных автомобилях перевозили из банков в банки золото и другие ценности. Сотни русских эмигрантов служили на пассажирских пароходах в антипиратской охране. Иностранные пароходы часто подвергались нападению китайских пиратов, и не раз русской страже приходилось вести с ними бои.
В 1930 году из Москвы в Шанхай под именем Джонсон прибыл Рихард Зорге.
В Шанхае уже существовало кольцо международных коммунистических шпионов, где он и встретился с американской журналисткой Агнес Смедли, с владелицей книжного магазина немецкой еврейкой Иреной Видемайер, с японцами Кито Гиничи, Озаки Хозуми и др.
В Шанхай Джонсон-Зорге прибыл по поручению генерала Берзина, главы Четвертого управления Красной армии, объединить и возглавить сеть советских шпионов. Вскоре Зорге встретился с другими участниками этой сети, среди которых оказалась Анна Валлениус, эстонка по рождению, вдова белого эмигранта, и эмигрант Константин Мишин, владелец автомобильного гаража и ремонтной мастерской на Рю Дюмер.
Центром советского шпионажа в Шанхае был секретариат профсоюза «Пан Пасифик», скрытый отдел Коминтерна. Но для Зорге Четвертое управление создало особый аппарат – секретный отдел Дальневосточной группы, подчиненной непосредственно ЦК ВКП(б).
Профсоюз «Пан Пасифик» был основан в 1927 году американскими коммунистами, но средства на его содержание и шпионскую деятельность в размере, превышавшем полмиллиона долларов в год, поступали из Далькрайбюро в Хабаровске.
В группе Рихарда Зорге находился Макс Клаузен, бывший радист германской службы связи в Первой мировой войне. В Шанхай он прибыл за год до Зорге и сразу же связался с Константином Мишиным, в мастерской которого сконструировал мощную портативную радиостанцию. Позже клаузеновские радиотрасмиттеры регулярно передавали зашифрованные сведения от Зорге на станцию Висбаден (условное название мощной радиостанции в окрестностях Хабаровска).
Осенью 1929 года Клаузен побывал в Харбине, где встречался с членами советской шпионской сети. Вернувшись в Шанхай, он перебрался из квартиры Мишина в пансион и повстречался с вдовой Анной Валлениус, на которой и женился. Когда Зорге появился в Шанхае, Клаузен стал главой радиосвязи, а его жена – курьером по доставке микрофильмов из Токио в Гонконг.
Вначале сеть советского шпионажа работала исключительно по делам, связанным с ростом гоминьдановского влияния в Китае. Позже, с выходом Японии на материк, она получила новое направление.
«Непосредственное влияние маньчжурского инцидента состояло в том, что Советский Союз соприкоснулся с Японией в обширном пограничном районе, который до этого не принимался во внимание с точки зрения национальной безопасности. Другими словами, возникла новая, непростая для СССР ситуация. Маньчжурские дела… не входили в мои обязанности, но я сам лично не мог не следить со всей тщательностью за новой обстановкой в Восточной Азии…
Конечно, в то время… было непонятно, двинется ли Япония на север, в Сибирь, или же на юг и вторгнется в Китай. В такой ситуации… моя работа стала еще более важной. Я старался вскрыть подлинные цели Японии и в деталях изучить методы боевых действий японской армии в ходе боев в Шанхае»[172].
Рихард Зорге писал эти строки в камере Сугамской тюрьмы в Токио, куда он попал после того, как успешно раскрыл эти планы. Он писал их за год до разгрома Японии и за несколько недель до своей казни.
Судьба Константина Мишина неизвестна. В русском Шанхае, полном всевозможных обвинений друг друга в прояпонских и просоветских симпатиях, обвинений, зачастую совершенно необоснованных, совершенно незаметно шла работа Мишина, одного из участников шпионского кольца Рихарда Зорге.
Весной 1933 года Шанхайская муниципальная полиция получила заявление об исчезновении В.А. Морисона от его жены и от главного управляющего Центросоюзом М.Н. Маркова. В заявлении последнего было также сказано о пропаже 25 000 американских долларов из химического отдела Центросоюза, которым управлял Морисон.
Через месяц Морисон явился в шанхайскую полицию и заявил, что все это время он был в Ханькоу, где перешел на положение невозвращенца и взял эмигрантский паспорт.
Расследование выяснило, что Морисон давно подготавливал разрыв с советской властью. Морисон, он же Кургаш, он же Шермак, был членом Коммунистической партии, участвовал в Гражданской войне, одно время служил в ЧК. Расхождение с коммунизмом у Морисона началось после прибытия в Китай. Об этом стало известно советским властям, и они решили отправить его обратно в Советский Союз.
В.М. Кедроливанский, бывший детектив Шанхайской муниципальной полиции, совместно с А.А. Ногайцевым, издателем журнала «Аргус», в интервью с женой Морисона добыл сенсационные данные о секретной деятельности Центросоюза. После опубликования их в эмигрантской печати Морисону ничего не оставалось больше, кроме как полностью разоблачить деятельность Центросоюза и свою роль в нем.
Морисон признался в том, что он был членом «боевой тройки», заданием которой было устройство террористических актов, подрывной деятельности и политических убийств. Одним из таких актов было покушение на жизнь Ван Цзинвэя, тяжелое ранение которого привело несколькими годами позже к смерти. Морисон сообщил, что на службе советских властей в качестве секретных сотрудников было несколько эмигрантов, фамилии которых он отказался назвать.
Переход Морисона на положение невозвращенца и его разоблачение секретной деятельности Центросоюза приняли сенсационный характер. В результате публичной огласки его руководители были спешно отозваны в Советский Союз, а сама организация полностью перестроена.
Как обычно бывает в случаях разоблачения советских подрывных организаций, советская печать громко заговорила о провокации «белогвардейцев» и особенно выделила Кедроливанского. Газета «Правда» разразилась яростной передовицей о «провокационных попытках сорвать нормальные торговые операции Центросоюза» и «рутинных методах фальсификации». Бывший член тройки ЧК Морисон стал вдруг «махровым белогвардейцем». Кедроливанский был выставлен в качестве «антисоветского провокатора, не раз отличавшегося в антисоветских выступлениях».
Имя Кедроливанского стало известно еще в связи с делом 3. Доссера и доктора Е. Фортунатова за несколько лет до дела Морисона. Доссер, советский гражданин, был арестован по подозрению в шпионаже и подрывной деятельности. При обыске его помещения Кедроливанский, тогда служащий в Шанхайской муниципальной полиции, нашел свидетельство Коминтерна, уполномочившее Доссера производить забастовки и устраивать волнения среди рабочих Шанхая. Через некоторое время после ареста Доссера Фортунатов предложил Кедроливанскому 10 000 долларов за то, что он на суде покажет, что коминтерновский документ был сфабрикован шанхайской полицией и по ее приказу подсунут в бумаги Доссера. Кроме денег Кедроливанскому были предложены билет до Пекина и сопроводительное письмо послу Карахану, который должен был способствовать отправке его в Советский Союз.
О предложении Фортунатова Кедроливанский доложил своему начальству. Затем была устроена встреча Кедроливанского с Фортунатовым. Во время передачи денег Кедроливанскому Фортунатов был арестован шанхайской полицией[173].
В некоторых эмигрантских кругах подвизался некто Грутлей, он же Генрих Роланд Кервейн, Лансинг, капитан Роланд и просто Фриц Роланд, немецкий гражданин, выдававший себя попеременно то за швейцарца, то за натурализованного американца.
Грутлей довольно близко стоял к эмигрантским фашистским кругам и эмигрантам – сотрудникам японской и германской разведывательных служб. Одним из его знакомых был некто Хованс, также, как и Грутлей, человек с десятком вымышленных имен. Обширные знакомые у Грутлея были и среди женщин, работавших в кабаре и ночных кабаках Шанхая, среди которых были русские и немки-еврейки, беженки из Германии. У него также было много знакомых среди японских служащих военной миссии и других японских военно-морских и политических учреждений, и немцев из нацистских организаций Шанхая и отдела гестапо. У Грутлея водились большие деньги в американских долларах, которые он предпочитал держать не в банке, а среди своих знакомых. Грутлея подозревали в распространении наркотиков через его приятельниц, женщин из кабаре.
Грутлей хорошо говорил по-русски, жил в России. По его словам, он служил в Москве инструктором по ночным полетам. В Шанхае он поддерживал близкие сношения с В.В. Сергеевым, представителем агентства ТАСС, что давало основание подозревать его в работе одновременно на немецкую, советскую и японскую разведывательные службы.
Грутлей был чрезвычайно груб с женщинами, издевался над ними, эксплуатировал их, не платя им, и устраивал им скандалы.
Грутлей был убит при загадочных обстоятельствах в пустынном месте Французского города, неподалеку от того места, где год с лишним тому назад было совершено покушение на жизнь русского эмигранта Мамонтова-Рябченко. Накануне смерти Грутлея его видели попеременно то в компании немца, который называл себя Вебером, но имя которого было Вернеер, и женщины, которая выдавала себя за немку, но на самом деле была русской.
Незадолго до своей смерти Грутлей рассказывал своим русским друзьям, что за ним охотились китайские террористы и что один из них стрелял в него, но ему удалось отбиться от них.
Одной из наиболее ярких авантюристических фигур Шанхая был человек с десятком вымышленных имен. Сын астраханского купца, Евгений Михайлович Кожевников участвовал добровольцем в Первой мировой войне, был взят в плен. Вернувшись в Россию в 1918 году, он поступил в Красную армию, примкнул к коммунистической партии и был назначен в школу ГПУ в Москве для прохождения офицерского курса. Одновременно он поступил учеником в одну из московских театральных школ и принял имя Хованского.
После окончания школы ГПУ Кожевников был послан сперва в Туркестан, затем на Украину вблизи польско-румынской границы. Одно время был прикомандирован к особой советской миссии в Турции и Афганистане. В 1925–1926 годах Кожевников-Хованский состоял сотрудником ГПУ при советской политическо-военной миссии Бородина и Галина-Блюхера в Китае.
Еще будучи на службе советской миссии, Кожевников установил связь с французской разведкой. Он выкрал у Бородина его дневник и некоторые секретные бумаги и продал их французскому консулу. Переход на двойную работу Кожевников объяснил тем, что его семья пострадала от большевиков, отец был арестован и сидел в тюрьме, а брат был расстрелян.
Двойная игра Кожевникова вскрылась. В советской миссии было решено немедленно ликвидировать его. Его сотрудник завлек Кожевникова в один из иностранных домов, секретно занимаемых советской миссией. Там они были встречены двумя вооруженными китайцами. Чувствуя, что попал в западню, Кожевников бросился бежать в сад, но был ранен китайским мечом в голову. В саду ему удалось добраться до каменной стены и перелезть через нее на улицу. На его крики о помощи отозвались проезжавшие мимо иностранцы и отвезли его в госпиталь.
Это произошло в Ханькоу. Перебравшись в Шанхай, он опубликовал в газете «Норд Чайна Дейли ньюс» серию статей, разоблачающих подрывную деятельность коминтерновских сотрудников и советников Красной армии в Китае. Статьи он подписывал именем Евгений Пик.
Одновременно полиция Шанхая получила пространное письмо, подписанное буквами «Н.Н.», в котором сообщались имена 62 коминтерновских агентов, прибывших в Шанхай. Полиция установила, что оно было написано Кожевниковым.
Его статьи и письмо в полицию создали ему репутацию человека, хорошо осведомленного о советских интригах в Китае, и установили его положение как информатора. Теперь услугами Кожевникова-Хованса кроме французов пользовались и английские власти. Попутно Кожевников-Хованский создал себе репутацию незаурядного актера и режиссера. Его фигура с головой, покрытой татарской тюбетейкой, чтобы скрыть шрам, и лицо с лисьим выражением в глазах стали хорошо знакомы русским театралам.
Деятельность Кожевникова-Хованского-Хованса-Пика-Н.Н. не ограничивалась появлением в кабинетах разведывательных учреждений.
Впервые Кожевников оказался замешанным в мошенничестве в 1928 году. Совместно с некими Морисом Левитским и Бородиным Кожевников-Хованс нашел богатого китайца, который собирался открыть игорный притон. Кожевников выдал себя за начальника уголовного отдела Шанхайской муниципальной полиции, а Левитского – за служащего американского генерального консульства.
Кожевников получил от китайского предпринимателя задаток в 15 000 долларов, из которых выделил своим сообщникам по небольшой сумме, сказав им, что получил гораздо меньше, чем ожидал, и уехал в Мукден. Через год он вернулся в Шанхай, был арестован и присужден к нескольким месяцам тюремного заключения.
Выйдя из тюрьмы, Кожевников восстановил связь с иностранными разведками и связался с министерством иностранных дел Китая в качестве агента разведки и вербовщика русских эмигрантов на службу для китайской армии.
С тем же Левитским он провел еще одну аферу. Он выдал себя и Левитского за офицеров немецкой армии, назвав себя капитаном Клюге, а второго майором Левицем, и повел переговоры о приобретении контрабандного оружия для китайского националистического правительства на сумму около двух миллионов долларов. В аферу было втянуто несколько других лиц. Одним из них оказался английский делец Р.К. Рафаэль, другим – богатый китайский коммерсант, который должен был финансировать сделку и у которого Кожевников-ХовансПик-Клюге выманил 70 000 американских долларов.
Афера Кожевникова вскрылась, и он был вновь арестован. На суде Кожевников отрицал свою вину, сваливая все на Рафаэля, как на человека, давно подозреваемого в контрабандной продаже оружия китайским коммунистам. Кожевников и его сообщники были присуждены к тюремному заключению.
Следующим громким делом Кожевникова было вымогательство и шантаж. Он связался с неким Адольфом Бомонтом, выдававшим себя за бельгийца румынского происхождения (его настоящее имя было Израелевич). Дело касалось Кеннеди, американки, содержательницы публичного дома, и ее девицы Ани Залевской. Последняя вчинила первой иск на 18 000 долларов, которые она по получении должна была поделить с Бомонтом. На каком-то основании Кожевников потребовал часть этих, еще не полученных, денег с Залевской и Бомонта. На отказ Бомонта Кожевников ответил тем, что собрал против него порочащий материал и передал прокурору американского консульского суда. Но тот отказался принять его на том основании, что Бомонт не гражданин США.
По слухам, в руки Кожевникова попал материал, порочивший члена американского консульского суда как гомосексуалиста. Шантаж Кожевникова привел последнего к самоубийству. Теперь для Кожевникова открылась новая область шантажа, и он открыто заговорил, что готовит к печати книгу, разоблачающую частную жизнь многих видных шанхайских жителей, включая членов Шанхайского муниципального совета и других административных учреждений.
Осенью 1937 года генеральное консульство США в Шанхае запросило Шанхайскую муниципальную полицию относительно некоего Хайланда Лайона, подозреваемого в шпионаже в пользу Японии. Расследование показало, что Лайон часто встречался с японцами в гостинице «Метрополь», причем при этих встречах часто присутствовал и Кожевников-Хованс. Было также установлено, что к своей цепи разведывательных служб Хованс прибавил и японскую разведку.
Полиция также установила, что Кожевников поддерживал связь с другими подозрительными личностями. Одним из них был некто Н. Кейс, американец, бывший служащий военного флота США, которого подозревали в торговле наркотиками.
Затем Кожевников стал объектом полицейского расследования совершенно по другому делу. В его квартиру была брошена бомба, причем это было сделано так, чтобы она ни в коем случае не разорвалась. При допросе Кожевников дал полиции ряд имен, среди которых было имя одного из русских, служащих в Шанхайском добровольном корпусе. Следствие не дало никаких результатов, кроме подозрения, что Кожевников ради саморекламы инсценировал покушение на самого себя.
За два года до начала Тихоокеанской войны Кожевников-Хованс поступил на службу в качестве секретаря и информатора к Н.Н. Типольту, бывшему русскому эмигранту, ставшему румынским подданным, сотруднику японского Военно-морского бюро в Шанхае. В течение нескольких месяцев Кожевников ухитрился добиться для себя положения равного Типольту, а затем подготовил на него донос, уличая его в двойной игре и других подозрительных делах. Типольт был арестован и провел некоторое время в приобретшей темную славу тюрьме при Бридж-Хауз, в которой находился штаб японской жандармерии.
Кожевников-Хованс, как говорили о нем, отплатил Типольту за то, что последний не помог ему, когда он был арестован по делу об убийстве С.И. Мамонтова-Рябченко.
До связи с японской разведкой Кожевников успел сойтись с шанхайским отделом гестапо. Теперь число его служб для иностранных разведок достигло шести. Шефом Кожевникова, главой гестапо, был эксперт по взрывчатым веществам. Кожевников позже рассказывал, что по инструкции своего шефа он помещал адские машины на союзные коммерческие пароходы. Связь Кожевникова с гестапо была обнаружена во время суда над ним по делу Мамонтова-Рябченко.
Летом 1941 года появилась брошюра на русском языке, озаглавленная «Кто Евгений Хованс?». В брошюре разоблачался Хованс как бывший чекист и советский агент-провокатор.
Через два месяца после выхода в свет этой брошюры С.И. Мамонтов-Рябченко, владелец фирмы «Чайна трэйдинг компани», был тяжело ранен неизвестными людьми вблизи своего дома на Французской концессии. Раненый был доставлен в госпиталь, где на следующий день умер. Перед смертью Мамонтов-Рябченко назвал Кожевникова-Хованса как организатора нападения на него за то, что он, Мамонтов, оказался автором обличительной брошюры.
Кожевников был арестован. Следствие показало, что нападение на Мамонтова-Рябченко было совершено наемным китайским убийцей, нанятым для этого дела Кожевниковым-Ховансом через некоего Цанг Син У, переводчика при разведывательном отделе нанкинского марионеточного правительства. На допросе Цанг показал, что Кожевников поручил ему организовать убийство Мамонтова, обещав 2000 долларов.
На суде Кожевников настаивал на своей невиновности и отрицал, что когда-либо знал наемного убийцу, но признался, что хорошо знал Цанг Син У.
Кожевников настаивал, что обвинение против него было сфабриковано полицией Французской концессии и что только один человек может раскрыть все дело. На предложение судьи указать этого человека Кожевников назвал Мельца, служащего немецкого консульства и гестапо.
На основании других показаний и признания Цанга Кожевников был признан виновным в убийстве Мамонтова-Рябченко и присужден к 15 годам тюремного заключения.
Кожевникову не пришлось быть долго в заключении. Как только началась Тихоокеанская война, его освободили японские власти и снова взяли к себе на службу. Он переехал в фешенебельный «Катэй отель», где жил вместе с японскими офицерами, у него опять появились деньги.
Тем временем наемный убийца Мамонтова-Рябченко умер в тюрьме. Воспользовавшись своими связями с японскими властями, Кожевников апеллировал решение первого суда. На этот раз Цанг Син У неожиданно заговорил о том, что его прежние показания против Кожевникова были им даны по требованию полиции Французской концессии. Японские власти заставили отменить приговор первого суда.
Кожевников-Хованс сохранил связь с японским Военно-морским бюро в Шанхае до окончания Тихоокеанской войны. Он именовал себя «советником», на самом же деле был агентом-информатором японской разведки по работе среди иностранного населения Шанхая. В начале войны Хованс приготовил для японского Морского штаба списки иностранцев, которых он считал враждебным для Японии элементом или связанными с иностранными разведывательными органами и поэтому опасными и подлежащими заключению в особый лагерь. Хованс часто принимал участие в аресте иностранцев. В Морском бюро Кожевников-Хованс служил под началом капитана Оттани. Там же служил Фуку Такаси, известный в русских кругах как Александр Павлович Фукуара. Другим сотрудником Хованса был Ямагучи Сигео, он же Мори, одно время служивший при особом отделе японской военной миссии, ведавшем делами российских эмигрантов. Кожевников был также в близких отношениях с майором Кание, главой русского отдела японской военной миссии, и Куроки (он же Такиро Курохаси), капитаном жандармской службы, советником по русским делам при миссии и редактором японской газеты на русском языке «Дальневосточное время».
Среди сотрудников и информаторов Кожевникова находились люди различных национальностей.
Его ближайшим сотрудником был известный по вымогательству П. Ложников. В. Дроздов, журналист, связанный с английской разведкой, информировал его по английским делам; Зевич-Зель-манович, сотрудник Дроздова, доставал ему различный разведывательный материал; Морис Пост-Постышев, он же Пост-Постников, сотрудник английских и американских газет, брал для него из фотографических отделов этих газет фотографии иностранцев для передачи японским властям; А. Юрьев, служащий французского Муниципального совета, посвящал его во все дела, связанные с советом; Г. Брудер, швейцарский гражданин, информировал его о жизни других иностранцев, включая швейцарцев; Морис Гершкович, британский гражданин, снабжал его сведениями об английской колонии.
Из других иностранных информаторов Кожевникова-Хованса были итальянский адвокат Пьетро Терни, связанный с итальянской фашистской организацией в Шанхае, и португалец Карнейро, служащий советского пароходного агентства.
В апреле 1944 года японские власти отправили Кожевникова-Хованса в Манилу на Филиппинские острова. Кожевникова сопровождали Терни, Гершкович, Ложников, некто Ганс Архейм и два русских радиотехника. Особым заданием Кожевникова были поиски В.М. Кедроливанского-Кей, бывшего служащего сыскного отделения Шанхайской муниципальной полиции, ставшего агентом американской разведки, за которым охотились японцы.
По приезде в Манилу Кожевников-Хованс и его сотрудники осмотрели лагеря американских военнопленных в поисках нужных для японской разведки лиц. По рассказу самого Кожевникова, он встретил там Кедроливанского, но умышленно «не узнал» его.
Кроме этого официального задания и учета иностранцев в Маниле, Хованс вместе с Ложниковым занялся вымогательством, жертвой которого стал некто Залевский, поляк, владелец лесного склада в Маниле. Кожевников-Хованс и Ложников показали ему фотографию, на которой тот был снят с одним американцем, и заверил его в том, что этот американец был видным агентом американской разведки. Напуганный Залевский заплатил им 75 тысяч песо.
Перед окончанием войны Кожевников оставил Шанхай и выехал на пароходе в Японию. В море пароход налетел на мину и взорвался. Кожевников со сломанной ногой был подобран и доставлен в Японию. Там под именем К. Клюге, как немецкий гражданин, он попал в госпиталь в Киото, где пролежал несколько месяцев.
С прибытием оккупационных войск в Японию он был арестован и препровожден в тюрьму для преступников войны в Сугамо в Токио, затем доставлен в Шанхай, в тюрьму на Ворл-Род. После нескольких месяцев пребывания там он был освобожден американскими властями, не нашедшими в его делах ничего, что могло вредить интересам США.
Во время следствия над ним были захвачены все доклады, которые он составлял для японских властей. Они оказались большей частью вымышленного, фантастического характера, почти не имевшими никакого практического значения.
Японские власти не отличались особой разборчивостью в выборе помощников для работы среди русской эмиграции на Дальнем Востоке. Низкий уровень своих сотрудников они объясняли тем, что лучшая часть русской эмиграции отказывалась сотрудничать с ними. В этом была большая доля правды. Сотрудничество с японскими властями означало прежде всего сотрудничество с японской жандармерией, участие в шпиономании и сыске и работу в качестве доносчика.
Японские власти сами не стремились привлекать к сотрудничеству лучшую часть эмигрантской массы, отдавая себе отчет в том, что подобное сотрудничество было бы обусловлено требованием законности, порядка и уважения прав и достоинства человека. В начале установления своего владычества в Маньчжурии японские власти еще пытались выдвинуть на руководящие посты российской эмиграции приемлемых для нее людей.
Выбор таких руководителей не шел дальше ограниченного круга генералов на основе старшинства, но все же это был выбор людей, вполне приемлемых для эмиграции. Так было в Маньчжурии в первые годы существования Бюро эмигрантов.
Калибр эмигрантских руководителей в Северном Китае, поставленных японскими властями во главе Антикоммунистического комитета, был уже значительно ниже. В Шанхае в расцвет установления «нового порядка» японские власти стали еще менее разборчивы как в выборе своих ставленников, так и в выборе средств смещения неприемлемых для них эмигрантских руководителей.
Митрофан Никитич Третьяков, казак Забайкальского войска, в 1918 году примкнул к атаману Семенову. В это время в Забайкалье стали зарождаться красные партизанские отряды. На станции Даурия появился революционный штаб во главе с комиссаром Лазо.
Жизнеописание Третьякова[174] свидетельствует о том, что его антикоммунистическая деятельность быстро приняла характер карательных расправ. Трудно допустить, что в то время Третьяков был в состоянии разбираться вообще в чем-либо, не говоря о политическом положении. В этих вопросах он не разбирался и значительно позже, когда полностью, с головой, забрался в дебри эмигрантской политики.
Расправы в Забайкалье происходили над инакомыслящими, над теми, кого Третьяков считал большевиками или симпатизирующими им, и просто над теми, кто почему-то не приходился ему по душе. По жизнеописанию Третьякова можно судить, что «путь-дороженька забайкальского казака» была густо усеяна трупами виновных и невиновных людей.
Описывая этот кусок своей жизни и называя себя подхорунжим, Третьяков рассказывает, как он командовал белым партизанским отрядом. В то время ему было около 30 лет. По какому-то физическому недостатку он не нес военной службы и не участвовал в Первой мировой войне.
Отступая с отрядом атамана Семенова, Третьяков попал с семьей в Приморье, а затем и в Маньчжурию. Очевидцы рассказывают, что в Мукдене его мать нищенствовала, а сыновья занимались попрошайничеством. Сам же он промышлял по конной части и занимался лечением лошадей. О себе он рассказывает в третьем лице: «Дело это было для Третьякова родным с детства; сам он вырос у отца, сам в молодости занимался конным делом, а потом сразу же при своем опыте и знаниях поставил на ноги несколько хороших, но больных лошадей в Мукдене, и слава о нем как о ветеринаре пошла гулять между китайцами…»
Во время советско-китайского конфликта Третьяков предлагал китайским властям организовать партизанский отряд из казаков, но предложение его не было принято.
В 1931 году Третьяков перебрался в Шанхай, где связался с полковником Насимура при японском генеральном консульстве.
Здесь ему суждено было стать «европейским экспертом» не по лечению лошадей, а по сложным эмигрантским делам. Вначале он жил на Французской концессии, пробавляясь случайным заработком. Его нетерпимость в отношении других и ставка на японские власти создали вокруг него враждебный круг. Он не раз «страдал за свои политические убеждения», выходя побитым после столкновений с другими эмигрантами, которые в его представлении являлись «советскими агентами». Затем из Французской концессии он перебрался на другую сторону Сучжоуского канала, в район, в котором находились японские учреждения. Здесь он связался с Насимура настолько крепко, что стал жить на его счет.
Летом 1937 года с началом военных действий японские войска показались в окрестностях Шанхая. В короткое время они оккупировали Вэйсайд с прилегавшими к нему районами вдоль Сучжоуского канала. Китайское население этой территории бежало в панике на Международный сеттльмент и Французскую концессию, бросив свои дома и имущество.
С того времени начался новый период в жизни Третьякова. Он настолько вошел в доверие японских властей, что ему было поручено набрать для японской консульской полиции русских шоферов, «смелых и надежных на случай всевозможных выступлений». Третьяков стал своим человеком у начальника японской полиции Мацусито и выполнял для него различные поручения, связанные с русской колонией. В своей квартире Третьяков вывесил японские флаги, а на стене поместил портреты японских вождей, включая японского императора. В короткое время Третьяков стал хозяином положения в русской колонии Вэйсайда.
Позже, с развитием японской оккупации Китая и укреплением японской власти, Третьяков стал грозой одинаково для русских эмигрантов и иностранцев, в особенности беженцев-евреев, живших «за чертой оседлости».
Своеобразность отношений Третьякова с японскими властями создала целые легенды.
Рассказывают, что он являлся в японские учреждения с иконой в руках, заставляя японцев становиться на колени и прикладываться к ней. Раз к нему явился японский офицер и заговорил с ним тоном начальника. Третьяков вспылил и чуть ли не бросился на него с японской саблей. Он пожаловался японским властям на этого офицера, и тот вынужден был принести свои извинения. Эти случаи создали популярность Третьякову среди забитого местного русского населения. На него начали смотреть как на всесильного человека и обращаться к нему с просьбами, на исполнение которых он никогда не скупился в обещаниях.
К этому времени Третьяков облачился в подобие военной формы, а на фуражку защитного цвета нацепил офицерскую кокарду. На груди у него появилось два Георгиевских креста, неизвестно где заслуженные. Теперь о себе он говорил как о есауле Третьякове. В его окружении оказались такие лица, как В.В. Казаков, служащий при информационном бюро, заподозренный позже в работе в пользу СССР, Кожевников-Хованс и другие.
С началом Тихоокеанской войны положение иностранцев, включая и большинство русских эмигрантов, стало чрезвычайно тяжелым. Японские власти закрыли английские, американские и французские учреждения, что лишило заработка многих эмигрантов, конфисковали иностранные продовольственные склады, магазины. В короткое время население Шанхая осталось без предметов и товаров первой необходимости. С наступлением холодов Шанхай остался без топлива.
Третьяков воспользовался тяжелым положением эмигрантов и выступил в роли спасителя. Он заявил об открытии бесплатной столовой на Вэйсайде и созвал эмигрантское собрание, на котором от имени японских властей обещал всевозможную помощь русской эмиграции и устройство на работу.
Бесплатная столовая была организована, но значительная доля расходов на ее содержание пала на долю русской эмиграции. Третьяков самочинно установил поборы и обложение среди эмиграции, причем сам назначал ожидаемый размер «жертвования». Начинал он с обычной фразы: «Неужели вы откажете есаулу Третьякову?», а заканчивал ссылкой на японские власти: «Японцы желают знать, кто жертвует и кто не жертвует из русских на благотворительную столовую. Поэтому я представляю японским властям для их просмотра и контроля списки лиц, кто жертвует, а кто отказывается».
Третьяков зажил так, как никогда до этого еще не жил. Но этого оказалось мало. Он хотел развернуться на широком политическом поприще. Об этом он рассказывал так:
«Третьяков и раньше… много думал о том, как неправильно и нестройно организована русская колония в Шанхае. Насимура-сан вместе с ним решил, что хорошо бы попробовать сделать объединение русских эмигрантов вокруг одной большой идеи: борьбы против Третьего интернационала. И вот когда на Вэйсайде собралось достаточное количество русских эмигрантов, в доме Митрофана Никитича было организовано собрание русских людей для сформирования антикоммунистического комитета.
Это собрание, состоявшееся 2 июня 1939 года, и положило основание существующему в настоящее время в Шанхае Антикоммунистическому объединению. На первом организационном собрании Митрофан Никитич был избран председателем Антикоммунистического объединения»[175].
Политическая деятельность вскружила голову Третьякову. Он совершенно свободно начал говорить от лица всего русского Шанхая и считал себя связующим звеном между ним и японскими властями. Тон его стал еще более заносчивым и бесцеремонным. За вымогательство он был арестован на территории Международного сеттльмента и приговорен к тюремному заключению, но через месяц под давлением японских властей был освобожден.
О своих треволнениях и «жертвенности служения» рассказывал так: «…И задумался забайкальский казак над всем, что случилось с ним, задумался над своей, такой необычной судьбой, и порешил до гробовой доски помогать японцам в их борьбе против Третьего интернационала. Решил это Третьяков за себя, решил и за своих четырех сыновей. Призвал их, отслужил Господу Богу благодарственный молебен с провозглашением многолетия лицам высшего японского командования и всем японским воинам. И взял Третьяков клятву, клятву нерушимую со всех своих сыновей в том, что они будут твердо и неукоснительно бороться против Третьего интернационала и всеми силами в этом деле помогать всем людям Великой Японской империи».
С обострением политической жизни русской колонии Шанхая и усилением давления со стороны японских властей уточнилась и роль Третьякова как политического деятеля. К этому времени он близко сошелся с «русским отделом» при японской газете «Дальневосточное время» и его японскими и эмигрантскими руководителями по самому бесцеремонному вмешательству в жизнь тридцатитысячной с лишним русской колонии.
Создание Японией марионеточного китайского правительства Ван Цзинвэем еще больше ожесточило вражду между различными политическими фракциями Китая и углубило пропасть между ним и Страной восходящего солнца.
По необъяснимым причинам первое место в участившихся случаях политических убийств занял Шанхай. Нигде не воцарился так властно закон политических убийств, как в этом городе торгашей, миссионеров и красоток кабаре.
Политические убийства совершались китайскими террористическими группами одинаково гоминьдановской и нанкинской (прояпонской) ориентации. К этим группам следует прибавить институт наемных политических убийц, среди которых были китайцы и корейцы. В некоторых случаях руководителями наемных убийц были русские эмигранты. Террористические группы носили устрашающие названия: Отряд истребителей изменников родины, Корпус охраны родины, Отряд китайской молодежи железа и крови и т. п.
В феврале 1939 года террористы Отряда истребителей на службе чунцинского правительства убили в Шанхае двух видных чиновников из правительства Ван Цзинвэя. К их одежде были пришпилены надписи: «Как изменники, вы обречены на смерть».
Два десятка других ответственных служащих нанкинского правительства получили извещение из штаба отряда, что их имена помещены на лист намеченных жертв.
В тот же день девять иностранных корреспондентов получили угрожающие письма от террористической организации Ван Цзинвэя. Через неделю в Шанхае гоминьдановские террористы убили китайского судью и одного из ответственных служащих полиции за прояпонские симпатии. Через четыре дня в своем доме вблизи Международного сеттльмента был убит министр иностранных дел нанкинского правительства Чен Лю. Во время обеда в его дом вошли восемь гоминьдановских террористов. Вызвав министра, они убили его и ранили несколько гостей.
На другой день вблизи Международного сеттльмента был убит террористами маркиз Ли, внук знаменитого Ли Хуан Чана[176].
Гоминьдановские террористы казнили несколько китайцев, мужчин и женщин, работавших для японских властей, и выставили их головы на шестах в Хункоу, в центре расположения японской колонии.
В начале марта того же года в спальню нанкинского сановника в его доме вблизи Французской концессии вломились террористы, но, встретив сопротивление, бежали, оставив записку: «Став изменником, вы заслужили смерть».
За короткое время существования правительства Ван Цзинвэя свыше 250 ответственных нанкинских чиновников пали жертвами террористов из гоминьдановского стана.
В июле того же года гангстеры и террористы нанкинского правительства напали на группу китайских, американских и английских корреспондентов в Кровавом переулке, вблизи фешенебельной авеню Эдуарда VII. Переулок принял зловещее название после нескольких террористических актов, совершенных враждовавшими политическими фракциями Китая.
В августе власти Международного сеттльмента заявили, что накануне второй годовщины начала враждебных действий между Китаем и Японией они приняли все меры к предотвращению новых террористических актов. Улицы Шанхая патрулировались усиленными отрядами полиции и танками Волонтерского корпуса, на углах улиц были воздвигнуты баррикады и поставлены пулеметные гнезда. В городе было введено осадное положение, после девяти часов вечера было запрещено появляться на улице.
Суровые меры не помешали террористам через несколько дней после введения осадного положения убить датчанина, служащего Телеграфной компании, за то, что он якобы сорвал флаг нанкинского правительства.
В октябре того же года террористы Корпуса защиты родины, организации нанкинского правительства, совершили вооруженное нападение на шанхайскую полицию, убили несколько человек и еще несколько взяли в плен. Группа гоминьдановских террористов произвела покушение на жизнь одного из служащих нанкинского правительства во время его свадьбы. Нападение было совершено в сердце Международного сеттльмента. Было убито шесть человек и ранено девять.
В начале января 1940 года было совершено покушение на жизнь генерального секретаря Шанхайского муниципального совета Годфри Филлиса. Трое напавших на него террористов были позже схвачены полицией Международного сеттльмента и переданы японским властям. Последние освободили террористов, якобы за неимением улик.
Американский радиокомментатор С.Д. Алькотт чуть не пал жертвой террористов. Его радиовыступления подвергались резкой критике со стороны прояпонских кругов, включая и некоторые русские эмигрантские круги, тесно связанные с японскими властями. Одним из лиц, требовавших прекращения радиопередач, которые якобы вредили интересам марионеточного правительства Нанкина, был русский эмигрант, служащий в японской военной миссии.
Террористические группы гоминьдановского правительства упорно охотились за мэром Великого Шанхая, Фу Сяоанем. К нему было трудно подступиться, так как его охраняли не менее тщательно, чем главу нанкинского правительства Ван Цзинвэя. По приказу гоминьдановской секретной службы убийство мэра Фу совершил один из его верных слуг, прослуживший у него двенадцать лет.
В связи с участившимися политическими убийствами консульский корпус Шанхая совместно с властями Международного сеттльмента и Французской концессии объявил о созыве Особого совещания. Японские власти по неизвестным – или хорошо известным – причинам дважды настаивали на том, чтобы это совещание было отложено.
Осенью того же года произошло несколько террористических актов, жертвами которых, кроме мэра Великого Шанхая, оказались зять императора Маньчжурии Пу И, несколько видных китайских политических деятелей и коммерсантов и несколько иностранцев, среди которых было двое русских.
Одновременно с убийством богатого китайского коммерсанта, члена Муниципального совета Французской концессии, было совершено покушение на жизнь заместителя директора французской полиции Бланшетта.
Капитан П.М. Янковский, эмигрант, принявший французское гражданство, начальник отдела французской полиции по японским делам, был убит китайским террористом.
За четыре дня до убийства Янковского жертвой террористов пал К.Э. Мецлер, председатель Русского эмигрантского общества. Убийство Мецлера явилось четвертым политическим убийством видных деятелей Шанхая в течение двух недель.
Японские власти в Китае проявляли неослабевающий интерес к дальневосточной российской эмиграции. Трудно определить причины этой настойчивой заинтересованности в эмигрантской массе, занятой не столько политикой, сколько вопросами быта и укреплением корней в благоприятной почве Китая.
С начала выхода Японии в Маньчжурию и по день ее капитуляции российская эмиграция не переставала представлять особое значение в сокровенных планах японских военных и гражданских кругов. Но, несмотря на этот повышенный интерес и упорные усилия в течении четырнадцати лет, японским властям не удалось добиться каких-либо положительных результатов. Российская дальневосточная эмиграция выделила самое незначительное число людей, добровольно сотрудничавших с японскими властями. Часть их для вида возглавляла контрольные эмигрантские организации, созданные японскими властями; другая часть приспособилась к различным разведывательным, полицейским и жандармским учреждениям. Из всей массы эмиграции, исчисляемой в 125 000–150 000, число эмигрантов, добровольно связавшихся с японскими властями, вряд ли превышало несколько сот человек.
Охранные и военные отряды из эмигрантов, созданные в Маньчжурии и Северном Китае, не превышали двух тысяч человек. «Многотысячные боевые отряды» существовали только на страницах докладных записок, порожденные неукротимым воображением некоторых эмигрантских деятелей. Не служение японским властям, не интерес к «новому порядку», а крайняя нужда загоняла эмигрантов в эти охранно-полицейские отряды.
Упорное сопротивление эмигрантских масс и слабые результаты завоевания их не охлаждали рвения японских властей. За годы своего владычества в Китае они создали громоздкие кадры особых работников, сотни и сотни экспертов, советников, наставников, окончивших разведывательную школу «Накано» и ее русский отдел, и насадили их в военные миссии, жандармские управления, консульства исключительно для работы среди эмиграции. Практика первых лет выработала шаблон: регистрация эмигрантов, введение системы паспортов и приписки к районным полицейским участкам; направление деятельности эмиграции по одному руслу, ограничение их самостоятельности и подчинение одной воле. Все это обычно проходило под лозунгом сплочения и объединения русской эмиграции для борьбы против коммунизма.
Этот форсированный процесс в Маньчжурии закончился в середине тридцатых годов; в Северном Китае – к началу сороковых. В стороне еще оставалась тридцатипятитысячная «девственная» масса русской эмиграции в Шанхае.
На нее и была направлена деятельность японских учреждений весной и летом 1940 года.
В июне того же года японская газета на русском языке «Дальневосточное время» объявила о создании Общества русских эмигрантов, которое должно было взять на себя функции существовавшего Русского эмигрантского комитета. Решение японских властей встревожило эмигрантскую массу. В эмигрантской прессе в ответ на заявление «Дальневосточного времени» появился ряд статей.
«Внимательные к нашим делам, хотя и понимающие их по-своему, власти всех находящихся под японским контролем областей Китая, без всякой просьбы с нашей стороны, назначают нам особых опекунов, выделяя тем самым нас из общей массы подведомственного им населения. Так заведено в Харбине, Тяньцзине, Циндао. Так заводится и в Шанхае.
Опекуны назначаются из нашей среды, и хотя числятся на японской службе, но никакой формы не носят и официально именуются „русскими общественными деятелями“, так что, если нам угодно защитить свое национальное самолюбие от щелчков представителей других колоний, то сделать это легко, только притвориться, что мы ничего не знаем о негласной службе наших возглавителей»[177].
Узнав о создании новой эмигрантской организации – без ведома и участия самой эмиграции, – глава РЭК К.Э. Мецлер предпринял шаги к ограждению прав уже существующей организации и прав русских эмигрантов, состоявших в ней. Он созвал общее собрание в «Астор-Хаус», на котором призвал эмигрантскую массу воздержаться от авантюрных шагов и остаться в стороне от политических движений и событий, связанных с японо-китайским конфликтом. Затем он навестил японское генеральное консульство и мэра Великого Шанхая Фу Сяоаня.
В консульстве ему заявили, что ничего не знают о новой эмигрантской организации – обычный прием японских властей, когда у них имеется многое, что сказать. Мэр Фу заверил его, что постольку поскольку РЭК успешно заботится о нуждах русской колонии Шанхая, он и впредь будет вести свою работу.
Вопреки заверениям мэра, японские власти продолжали развивать свои планы по созданию подвластной им организации, выдвинув в ее руководители генералов В.В. Косьмина и И.Е. Цюманенко.
За несколько месяцев до этого в Шанхай прибыла группа эмигрантских деятелей прояпонского толка, которым была дана кличка «гастролеры». С ними прибыл из Северного Китая капитан жандармерии Куроки, он же Курохаси Тосио, переводчик при японской армии и один из советников по эмигрантским делам.
Одним из главных гастролеров был генерал В.В. Косьмин, офицер Генерального штаба, хорошо известный дальневосточной эмиграции еще со времени Белого движения по своеобразному выяснению политических убеждений. Он делил захваченных в плен красноармейцев и партизан на две группы: у кого были нательные кресты и у кого их не было. Первых он великодушно отпускал или включал в свои части, вторых расстреливал на месте.
В Харбине Косьмин был участником одного дикого дела: был убит каппелевский офицер Огнев по подозрению в связи с советскими властями, и его отрезанная голова была брошена во двор харбинского советского консульства.
Незадолго до прибытия в Шанхай Косьмин потерял службу в охранном отряде на линии Пекин – Тяньцзинь. Из других гастролеров были: Б.Ф. И-ко, также служивший с Косыгиным в охранном отряде и вынужденный покинуть службу, П.А. Савинцев, ставший позже редактором «Дальневосточного времени», журналисты Галкин, Вольф, он же Штраус, и др.
Еще до прибытия в Шанхай Куроки был хорошо осведомлен обо всех делах русского Шанхая. Служившая в канцелярии РЭК машинистка Голубкова регулярно осведомляла Куроки обо всем, что происходило в колонии и комитете.
Группа «гастролеров» капитана Куроки осела при газете «Дальневосточное время», превращенной из еженедельного в ежедневное издание. Помещение газеты стало штабом Куроки и его эмигрантских сотрудников. Находившееся на Вэйсайде, по ту сторону Сучжоуского канала от главной части Международного сеттльмента и Французской концессии, это место на эмигрантском жаргоне стало называться Заканалье.
Вслед за группой Куроки из Мукдена в Шанхай прибыли полковник Корнилов, глава Мукденского бюро по делам российских эмигрантов, и его японский советник Миаказава. Их прибытие имело целью создать в Шанхае организацию типа Бюро эмигрантов.
Миаказава, офицер японской жандармерии при Квантунской армии, был в то же время владельцем Университетской аптеки в Мукдене. Он был женат на русской, в совершенстве владел русским языком и в русском обществе неизменно представлялся как Николай Николаевич.
Третьей стороной, заинтересованной в реорганизации русского Шанхая и включения его в узкие рамки «нового порядка», было японское генеральное консульство, в лице особого советника по русским делам К. Мацуда. Русским помощником его одно время был П.Н. Зайцев, редактор газеты «Слово». Потом его заменил В.И.К.[178]
Как отнеслась русская колония к этому самоуправству и непрошеному внедрению в ее жизнь? С приходом в Шанхай японских властей она потеряла влияние на выбор своих вождей и представителей, и «ей было лишь предоставлено право надеяться, что эта перемена что-то улучшит в ее бесправном положении».
Встреча К. Мецлера с мэром Фу и заверение последнего о неприкосновенности существовавшего комитета вызвали у эмигрантов различные противоречивые чувства.
В связи с волнением в русской колонии Шанхая представитель японского генерального консульства в официальном заявлении отказался признать существование каких-либо разногласий между японскими и китайскими властями по вопросу о русских эмигрантах и их представительстве. Заявление было выдержано в обычной японской манере затемнять смысл: «Решения касаются прежде всего самих белых русских, и решения всех проблем должна добиться сама русская колония. Японские власти оказывают всевозможную поддержку и помощь, где это требуется. Существуют еще некоторые вопросы, которые надо разрешить, и пока еще неизвестно, когда решение их будет достигнуто»[179].
Что это за некоторые вопросы и кто их разрешит, представитель японского консульства не пояснил. Они были достаточно очевидны, чтобы распространяться о них дальше.
Заявление газеты «Дальневосточное время» дало на них ясный ответ. Не оставалось никаких сомнений, что японские власти решили действовать сформированным образом и что новая эмигрантская организация примет наследственные черты Бюро по делам российских эмигрантов и Антикоммунистического комитета.
В нападках на Карла Мецлера, зачастую совершенно незаслуженных, ничего для него не было нового. Он не только легко переносил такие нападки, но и удачно парировал их.
Когда китайские власти в 1936 году выдали советскому консульству восемь русских, бежавших с принудительных работ в Приморье, хотя Эмигрантский комитет усиленно хлопотал о предоставлении беглецам политического убежища, мишенью оказался Мецлер. «Мецлер сыграл роль Иуды, – заговорили в некоторых кругах русского Шанхая. – Он не спас, а предал на казнь несчастных людей. Разве может он после этого быть главой русской колонии?»
Русский эмигрантский комитет прошел через ряд реорганизаций, но оставался антикоммунистическим по духу, не ориентируясь ни на гоминьдановское правительство, ни на японские власти в Китае.
Нейтральная позиция комитета приписывалась целиком влиянию Мецлера и вызывала самые яростные нападки на него со стороны так называемых «национально мыслящих» прояпонских и пронемецких кругов русского Шанхая.
Но все эти нападки не носили того зловещего характера, который был придан соединенным усилиям «гастролеров» Куроки, Корнилова, Миаказава и опекунов из японского консульства убрать его с поста председателя Русского эмигрантского комитета, даже если для этого понадобилось убить его.
Так это и вышло на самом деле.
За три-четыре месяца до убийства К.Э. Мецлера Миаказава провел ряд интервью с представителями русской колонии Шанхая. Его интересовали К.Э. Мецлер, Н.А. Иванов, Ф.Л. Глебов, Г.К. Бологов, Н.К. Сережников, Е.М. Кожевников-Хованс, В.В. Казаков, Н.И. Лебедев и др.
Миаказава рассказывал, что он разъезжает по городам Китая по поручению штаба Квантунской армии в целях «чистки русских колоний от нежелательных и вредных элементов, одинаково опасных для Японии и русской эмиграции». Относительно К.Э. Мецлера Миаказава заявил следующее: «У меня имеется против него много информации от разных лиц и от руководителей эмигрантских общественных и политических организаций, указывающих на то, что Мецлер не соответствует своему назначению, что он масон и покровительствует евреям и красным элементам, не заботится об эмигрантской колонии, симпатизирует чунцинскому правительству и поддерживает связь с ним… На основании этих данных необходимо убрать Мецлера с поста председателя Эмигрантского комитета. Вопрос о нем уже решен. Мецлер – вредная и опасная личность»[180].
То же самое заговорили и в окружении Куроки: «Мецлера уберут. Кандидатами на его пост будут В.В. Косьмин, Н.А. Иванов, Ф.Л. Глебов, Н.К. Сережников, Г.К. Бологов».
В «национально мыслящих» кругах Шанхая отозвались эхом: «Мецлера надо убрать. Он крещеный еврей, сын часовых дел мастера из Латвии, жидомасон. Он помогал жидам за счет эмигрантской колонии. Его пребывание на посту председателя РЭК – позор для русской колонии… Его надо убрать».
В «Дальневосточном времени» появился ряд статей, обрисовывавших деятельность РЭК за все годы его существования, в которых К.Э. Мецлер был выставлен в чрезвычайно пристрастном освещении. Параллельно с этими статьями из сочувствующих вэйсайдовской группе кругов появились погромные листовки, в которых запестрели слова «жид», «масон», «жидомасон». Статьи в газете «Дальневосточное время» приписывались перу Н.А. Иванова, бывшему сослуживцу К.Э. Мецлера. Участие Н.А. Иванова в общей кампании против Мецлера может остаться под сомнением, несмотря на данные русского сотрудника японского консульства: «Свидания Иванова с Мацуда были при мне. Иванов принес Мацуда свои первые рукописи о К.Э. Мецлере, напечатанные на пишущей машинке. Мацуда прочитал их внимательно, расспросил Иванова о причинах его недовольства Мецлером. Иванов ответил, что это немецкое засилье – Гроссе, Мецлер, снобизм последнего, пренебрежительное отношение к русским. Мацуда выслушал и сказал: „Отправьте их в газету Куроки, там их напечатают охотно“. Так Иванов и сделал»[181].
К.Э. Мецлер обратил внимание японского консула, с которым был в дружеских отношениях еще по своей консульской службе, на недопустимость таких нападок со стороны японской газеты, но тот, как обычно, ответил незнанием.
За неделю до убийства К.Э. Мецлера Митрофан Третьяков выпустил набранную типографией «Дальневосточного времени» листовку под заглавием «Прошлое и будущее русской эмиграции»:
«Мне несколько раз приходилось высказывать свою мысль о духовно болезненном состоянии большей части нашей русской эмиграции.
Этот вопрос является вопросом большой важности и напрашивается сам по себе уже потому, что эмиграция не только не проявляет симптома к выздоровлению, но продолжает исповедовать больные политические доктрины социализма, демократизма и либерализма, по причине которых совершилось крушение Российского государства и тяжкие страдания русского народа.
Я прекрасно понимаю, что бесполезно поднимать этот больной вопрос при настоящем положении вещей. По тем или иным причинам русская эмиграция находится под влиянием вождей разной окраски и масти. При внимательном наблюдении это влияние чувствуется в разномыслии, доходящем до враждебности…
Такие действия вожаков, независимо, совершаются ли они по эгоистическим или предательским побуждениям, являются весьма вредными и идут только на пользу темным силам.
Для восстановления я попытаюсь вывести русскую эмиграцию из заблуждения, навеянного ей вожаками, и осветить истинное положение дел.
Да, я вместе с японцами веду работу по борьбе с величайшим злом коммунизма. Борясь с коммунизмом, я тем самым борюсь с врагами моей родины…
Я иду и пойду с теми, кто борется с коммунизмом и кто никогда не пойдет на примирение с мировым злом.
Некоторые вожаки эмиграции не только не допускают борьбы, но и противодействуют ей.
Другие же агитируют против моей работы и проявляют симпатии к тем державам, которые своими действиями не раз проявляли враждебность к нашей Родине.
Должен быть положен конец лжи и провокациям. Пора русской эмиграции проснуться от долголетней спячки и сбросить с себя инертность.
Откройте глаза, и вы увидите, что наш путь только с японским народом.
Только Великая Японская империя может дать новый порядок в Азии и сохранить национальный дух русской эмиграции здесь, на Востоке.
В заботу Великой Японской империи входит не только устройство азиатских народов, но и русских эмигрантов, которые наравне со всеми получат все гражданские права»[182].
Пока ходила по рукам третьяковская листовка о «вредной деятельности вождей русской эмиграции в Шанхае», некоторые круги из прояпонского лагеря распространили среди своих приверженцев анкету, в которой предлагалось выяснить роль Мецлера как общественного деятеля и его полезность, «принимая во внимание его происхождение и принадлежность к масонам».
За несколько дней до его убийства Мецлера заставили пройти через унизительное «покаяние». На собрании в «Астор-Хауз» в присутствии японских властей и их эмигрантских сотрудников К.Э. Мецлер должен был заявить, что он «состоял в масонской ложе».
Накануне самого убийства к дому его на Французской концессии подъехал автомобиль, в котором «помимо двух китайцев и двух представителей другой азиатской расы был один европеец»[183]. Они внимательно, словно изучая, осмотрели подъезд дома, выход из него, стоявший рядом автомобиль Мецлера…
Утром 2 августа 1940 года К.Э. Мецлер сел в свой автомобиль, чтобы отправиться на работу. Он просматривал утреннюю газету, когда к его автомобилю подбежал китаец с револьвером в руках. Открыв дверь, он выстрелил три раза в Мецлера, захлопнул дверь и выстрелил четвертый раз ему в грудь через автомобильное окно.
Террорист бросился бежать на противоположную сторону улицы, где его поджидал автомобиль, вскочил в него и скрылся.
Тяжело раненный Мецлер был доставлен в госпиталь, где, не приходя в сознание, умер.
Через несколько часов после убийства Мецлера газета «Дальневосточное время» подготовила экстренный выпуск, в котором настолько подробно коснулась всего предшествовавшего и совершившегося, что не оставила никакого сомнения в том, что материал был приготовлен и набран, пока Мецлер еще был жив.
«Убийство господина Мецлера вызвало в Шанхае много толков и породило много слухов. Главный интерес сосредотачивается на вопросе о том, кто мог быть таким непримиримым врагом покойного, чтобы решиться на такое преступление.
Ввиду того, что господин Мецлер занимал видное положение среди иностранных колоний и их административных органов, мотив к убийству его является полной загадкой для многих.
Однако даже в свете самой скудной информации, собранной до сих пор властями, заинтересованными в разрешении этого дела, становится очевидным, что в данном случае мы имеем перед собой дело агентов Коминтерна, постоянной целью которых является разложение всеми способами русской эмиграции.
Вероятно, многим известен тот факт, что недавние сложные интриги вокруг Русского эмигрантского комитета были искусно созданы «неизвестными» подпольными кругами…
Нет сомнений, что сегодняшнее убийство представляет дальнейшее развитие тех же политических интриг, корень которых заложен в стремлении агентов Коминтерна создать раздор в среде русских эмигрантов в Шанхае… Ближайшее будущее, несомненно, прольет свет на этот акт провокации агентов Коминтерна, и ожидается, что тогда настоящие мотивы этого террористического акта станут ясны всем»[184].
Шанхайская пресса была потрясена убийством К.Э. Мецлера.
«При всем желании мы не можем усмотреть никакого смысла в этом безумном террористическом акте. За Мецлером не стояло никакой партии, он не цеплялся за свое место, он шел на сговор и охотно обсуждал в последние месяцы с представителями общественности и властей, какие могут быть внесены коррективы или проведены реформы в вопросах об устроении судеб русской колонии Шанхая.
Рано или поздно всплывут причины и обстоятельства вчерашнего преступления, но все факты и подробности не могут изменить общего убеждения, что этот террористический акт был в полном смысле слова бессмысленным и что К.Э. Мецлер пал на своем посту на защите прав и интересов русской колонии, каковые права и интересы он долгие годы с большим достоинством, честностью и редким терпением защищал»[185].
«Занимая в русской колонии видный пост председателя Эмигрантского комитета, преемственно от Российского императорского консульства, лично Мецлер не являлся такой яркой политической фигурой, на которую мог бы обрушиться террор той политической силы, которая являлась его единственным врагом и является врагом человечества…
Но террористический акт является фактом провокационного характера, имеющего целью направить вражду русской эмиграции по другому адресу.
Другого объяснения произошедшему гнусному акту мы не видим, так как никому другому убийство К.Э. Мецлера, этого безобидного и очень скромного человека, было абсолютно не нужно…
Но предоставим дело полицейским органам, которые, несомненно, приложат все усилия к тому, чтобы раскрыть подоплеку этого гнуснейшего из преступлений и открыть подлинных преступников!»[186]
Влиятельная английская газета в колонке «Новости позади новостей» нарочито подчеркнуто процитировала выдержку из «Дальневосточного времени», снабдив ее заголовком: «Заявление нового Русского центра „по ту сторону Сучжоуского канала“»:
«Мы не видим никакого смысла в этом безумном акте терроризма. Мецлер не возглавлял никакой партии; он не держался за свое положение любой ценой и с готовностью обсуждал с представителями колонии и властями проведение предполагаемых реформ для русской колонии».
Дальше газета заявляет, что Карл Мецлер «конечно бы оставил свой пост, если бы эта отставка была проведена с необходимым приличием и достоинством»![187]
«Карл Мецлер был хорошим человеком. Рискованная вещь быть таким сегодня в Шанхае. Те, кто легко меняют свои знамена, защищены от опасности. Те же, кто стоит на принципах, в которые они верят, падают под ударом быстро растущих и принимающих тревожные размеры темных сил. Мецлер убит, и хотя обстоятельства его убийства еще не раскрыты, у общественного мнения нет сомнения в том, что он погиб из-за преданности своему народу»[188].
«Террор в русской колонии, вспыхнувший три года тому назад, когда была брошена граната в витрину „Новостей дня“, к счастью, был скоро подавлен усилиями полиции Французской концессии и Международного сеттльмента.
Поэтому вчерашнее убийство известного русского резидента К.Э. Мецлера произвело впечатление разорвавшейся бомбы в русской колонии. Люди самых разнообразных политических оттенков категорически осуждают это бесцельное убийство. „Новости дня“ присоединяют к ним свой голос, считая это убийство трусливым, подлым и бессмысленным поступком»[189].
«Тревога и скорбь, охватившие русскую колонию после убийства Карла Мецлера, оказались особенно чувствительными, так как за несколько дней до преступления она была успокоена заверением мэра Фу Сяоаня и руководящих японских властей, что они отказались от планов насадить новый эмигрантский режим»[190].
Всеобщее и единодушное осуждение убийства Карла Мецлера и выражение надежды, что это преступление будет раскрыто и виновники наказаны, явились в особых условиях Шанхая проявлением большой доли гражданского мужества. Японские власти были вынуждены устроить особую пресс-конференцию, но процесс умывания рук оказался неуклюжим.
К голосам справедливого негодования прибавился и лицемерный голос «Дальневосточного времени», старательно пытавшегося приписать содеянное его окружением преступление коминтерновским проискам.
«Террористический акт, произошедший вчера утром, взволновал всю русскую колонию Шанхая. Каждый эмигрант, вне зависимости от своих убеждений и личного отношения к покойному К.Э. Мецлеру, не может не разделить чувства возмущения по поводу этого бессмысленного преступления.
Мы не намерены делать догадки относительно результатов официального расследования, которое ведут соответствующие власти, но мы считаем необходимым указать на таинственные обстоятельства этого дела.
Слухи, распространяемые некоторыми скрытыми лицами, не замедлили связать вчерашний террористический акт с недоразумениями и трениями в русской колонии в связи с предполагаемой реорганизацией ее представительного органа…»[191]
Дальше «Дальневосточное время» коснулось того, что вопрос реорганизации и связанные с нею трения были полностью освещены в печати, в результате чего произошло основательное изменение в планах и достигнуто дружественное и окончательное соглашение всех заинтересованных лиц о том, кто должен возглавлять русскую колонию.
«По этому поводу К.Э. Мецлер предложил опубликовать в ближайшее время заявление о своем желании уйти с поста председателя Русского эмигрантского комитета. Он также хотел обратиться с призывом к русской колонии оказать всевозможную поддержку реорганизованному комитету и работать совместно на общее благо русской эмигрантской колонии»[192].
Заявление «Дальневосточного времени» не соответствует действительности. Карл Мецлер не собирался уходить с поста только потому, что на него оказывали давление «опекуны и гастролеры» из Заканалья, как не собирался он призывать кого-либо к поддержке контрольного эмигрантского органа, который японские власти скромно называли «реорганизованным комитетом». В интервью с Миаказава Мецлер не раз подчеркивал, что для русской колонии Шанхая организации типа Бюро по делам российских эмигрантов или Антикоммунистического комитета совершенно неприемлемы и что эмиграция в Шанхае должна оставаться аполитичной и не вмешиваться в рознь между Японией и Китаем[193].
В попытке самообеления группа Куроки пошла на явное извращение фактов: «Некоторые темные и преступные элементы, тесно связанные с шанхайскими агентами Коминтерна, были встревожены достигнутым соглашением (?). Выполняя инструкции по взрыву объединения русских эмигрантов, эти криминальные элементы вдохновили и организацию убийства К.Э. Мецлера, видного представителя русской колонии. Пули, убившие его, были направлены на всю русскую колонию. Организаторы преступления отлично понимали, что это злое дело создаст смятение в рядах русских эмигрантов, разлад и взаимное недоверие и по всем вероятиям сорвет или замедлит дело объединения эмигрантов».
Для вящей убедительности «Дальневосточное время» заговорило о похищениях генералов Кутепова и Миллера[194], об убийстве Горгуловым президента Франции, чтобы доказать, что «после смещения центра русской эмиграции из Парижа в Шанхай агенты Коминтерна перенесли туда свою деятельность».
Забыв о недавней погромной кампании против председателя РЭК, «Дальневосточное время» в конце своей передовой впало в патетически-возвышенный тон надгробной эвлогии: «К.Э. Мецлер пал на посту представителя русской эмигрантской колонии. Мы отдаем почести памяти этого русского патриота и прекрасного человека и твердо надеемся, что злостные враги русского народа, вырвавшие господина Мецлера из наших рядов, не смогут смутить нашего духа и воспользоваться этим преступлением для срыва объединения и национальной деятельности русских эмигрантов в Шанхае».
Неожиданно теплое внимание со стороны группы Куроки к К.Э. Мецлеру на второй день после его убийства объясняется не столько желанием обелить себя в глазах общественного мнения Шанхая и русской колонии, сколько необходимостью оправдаться перед японскими гражданскими властями. Между группой Куроки и японским генеральным консульством не все было гладко, несмотря на то что первый действовал с благословения японских военных властей и жандармерии.
Встревоженное убийством К.Э. Мецлера японское консульство лучше, чем военные круги, представляло себе все последствия этого дела. Поэтому «Дальневосточное время» в течение ближайшего времени только и было занято неуклюжими попытками свалить ответственность за преступление на другие плечи.
«Убийство господина Мецлера, представителя русской колонии, не связанного ни с какими политическими группами, особенно того характера, который явился причиной многих террористических актов за последние годы, является ничем не оправданным преступлением.
Подозрения, высказанные вчера, что Мецлер пал жертвой агентов Коминтерна, имеют, несомненно, серьезные основания.
Работа, направленная в сторону объединения русской эмигрантской колонии Шанхая, проводилась успешно в течение нескольких последних месяцев и создавала положительные факторы на фронте борьбы против позиции Коминтерна за границей, которые и были учтены настоящим образом нашими врагами.
Вчерашнее убийство было попыткой расстроить неблагожелательную для Коминтерна деятельность, и трудно сказать, прекратят ли свою работу подлые убийцы после своего первого акта провокации».
Последняя фраза передовой «Дальневосточного времени» явилась не столько риторическим приемом, сколько скрытым напоминанием тому, кто возглавит русскую эмиграцию, и при этом не окажется послушным японским властям человеком.
Японские власти не могли отделаться только одними статьями «Дальневосточного времени». Общественное мнение Шанхая не переставало громко говорить о последнем террористическом акте и причинах, вызвавших его. На другой же день после убийства К.Э. Мецлера японское генеральное консульство устроило пресс-конференцию. На ней Кен Цуруми, представитель консульства, заявил:
«Известие о безвременной кончине К.Э. Мецлера поразило нас и вызвало глубокое сожаление. Мы искренно опечалены этой вестью и выражаем свои живейшие симпатии овдовевшей госпоже Мецлер…
…Мы сохраним самую теплую память о господине Мецлере, который неоднократно оказывал ценные услуги японским властям, включая и японское консульство».
На вопрос одного из иностранных журналистов, какого рода услуги оказывал К.Э. Мецлер японским властям, ответил не Цуруми, а его переводчик, который сказал, что он ошибся. «Я хотел сказать – услуги, оказанные К.Э. Мецлером местному обществу».
Далее Цуруми заявил, что одна из английских газет высказала предположение, что за этим убийством кроется японская рука.
«Я не могу допустить этой мысли. Это совершенно невозможно. К.Э. Мецлер всегда пользовался уважением со стороны японских властей, и никто из японцев не питал к нему злых чувств… Не выдерживает критики и другое предположение газеты, что между РЭК и только что основанным Эмигрантским обществом существовало какое-то недоверие и недоброжелательство».
Касаясь раскола в среде эмигрантов, Цуруми заявил:
«Такие слухи действительно существуют, но они ни на чем не основаны. Поскольку я знаю, К.Э. Мецлер, занимавший пост председателя РЭК, в то же время занимал и пост председателя РЭО, созданного недавно для совершенно других целей. Эмигрантский комитет не имел достаточно широкого радиуса действия, и поэтому считалось желательным создание такой организации, которая обслуживала бы русскую колонию более широко, заботясь, в частности, о ее благосостоянии.
…Это и было одной из причин, почему новое Эмигрантское общество было организовано не только с согласия, но даже и по инициативе господина Мецлера, который принимал в этой организации самое живое участие»[195].
Заявления официальных лиц на пресс-конференции нередко страдают преднамеренными неточностями, искажениями, чтобы не сказать ложью. В этом отношении выступление Кена Цуруми не только не составило исключения, но еще больше узаконило практику. Японским властям, включая консульство и так называемый русский отдел при редакции газеты «Дальневосточное время», нужно было доказать – и поверить в это самим, – что Мецлер не являлся помехой в их стремлении установить прояпонский режим в Шанхае.
На запрос одного из иностранных журналистов, что по имеющимся данным Мецлер обращался к японским властям с протестом по поводу резких статей, направленных против него и помещенных в «Дальневосточном времени», Цуруми ответил, что ему «известно, что одна из местных газет поместила статьи об истории РЭК, но он ничего не знает о клеветнических выпадах против господина Мецлера».
На вопрос другого корреспондента относительно функций старой и новой организации Цуруми ответил, что, «насколько ему известно, пока еще выдача паспортов находится в ведении РЭК, но было решено, что впредь они будут выдаваться новым обществом».
Кем было решено, Цуруми не пояснил, да это и не нуждалось в уточнении. По этому поводу одна из английских газет дала некоторые пояснения:
«Местные эмигрантские круги встревожены сообщением представителя японского консульства К. Цуруми, данным им на пресс-конференции, что во всех делах, связанных с выдачей паспортов, виз и прочих документов, русским эмигрантам надлежит обращаться в новое Общество русских эмигрантов. Этими словами Цуруми ясно дал понять, что после смерти К. Мецлера японские круги намереваются признавать только созданное ими самими Эмигрантское общество»[196].
Пока шла закулисная игра японских и прояпонских эмигрантских деятелей «по ту сторону Сучжоуского канала», детективы полиции Международного сеттльмента повели энергичное расследование. Была полностью восстановлена картина нападения на Мецлера, опрошены соседи, расследованы весьма скудные следы. В английской печати появилось наводящее на размышление сообщение, что «в интересах расследования убийства Мецлера сведения о ходе и развитии его не будут предаваться гласности». Тут же было добавлено, что «полиция не оставит камня на камне, чтобы раскрыть преступление, и что в ближайшее время будут опубликованы интересные данные. В руках полиции имеются ценные показания свидетелей, иностранцев и китайцев. Внезапные аресты ожидаются в самом недалеком будущем»[197].
Но первые аресты были произведены чинами японской жандармерии. Это были аресты предохранительного характера.
Полиция Международного сеттльмента узнала номер автомобиля, в котором скрылся убийца. Но прежде, чем она смогла что-либо сделать, японская полиция арестовала двух корейцев, владельцев гаража, откуда был взят напрокат автомобиль для убийства Мецлера.
На запрос полиции сеттльмента она отказалась дать ей имена арестованных, название и адрес гаража.
В то же время вечерняя английская газета сообщила об аресте «генерала К., лидера антикоммунистической группы Харбина, в связи с убийством председателя РЭК. Генерал К. был задержан утром, а на следующий день арестован китаец. Они находятся под арестом и допрашиваются полицией Международного сеттльмента».
«Генерал К.» оказался В.И.К., служащий японского консульства, помощник Мацуда.
Как только распространилась весть о задержании В.И.К., японское консульство немедленно оказало давление на полицию Международного сеттльмента. К. был освобожден, а английская вечерняя газета поместила в следующем выпуске опровержение, что, «по наведенным редакцией справкам, генерал К. находится на свободе».
В английской прессе появилась многозначительная заметка: «Руки полиции связаны политическими соображениями, продиктованными ей властями, которым она служит, и хотя она отлично знает, что уничтожение некоторых рассадников внезапной смерти в Шанхае принесет сразу значительное понижение смертности, но сделать она ничего не может»[198].
К этому времени иностранные газеты причинили достаточно раздражения «русскому отделу» Куроки. Ответная статья «Дальневосточного времени», озаглавленная «Провокация вокруг трагического преступления продолжается», была полна чувства оскорбленной невинности: «Мы весьма тронуты проявлением внимания как к нашему изданию, так и ко всей русской колонии в целом, но должны искренне признать, что упомянутым английским газетам нет особой необходимости заниматься нашими, русскими (?) делами».
Еще большее раздражение «Дальневосточного времени» вызвали «Новости дня», газета просоветского направления, полагавшаяся на защиту советских властей в случае возможного конфликта с японскими властями.
В ряде статей газета «Новости дня» проследила ход расследования, привела ценные показания свидетелей и вывела близкое к правде заключение относительно причин и участников убийства К.Э. Мецлера.
«Дальневосточное время» взялось сразу за два трудных задания: отвести вину от русского отдела по ту сторону Сучжоуского канала и перенести ее в другой лагерь. Следует отметить, что, упоминая о Мецлере, «Дальневосточное время» еще щедрее стало рассыпать такие выражения, как «подлое, низкое, гнусное убийство; честный, благородный патриот» и т. д.
«Если в день подлого убийства К.Э. Мецлера… настоящие мотивы этого террористического акта могли еще вызывать сомнения, то вчерашний выпуск советской газеты „Новости дня“ рассеял все сомнения.
Пользуясь дешевыми и нечестными трюками, извращениями фактов и намеками, газета „Новости дня“ черным по белому самым красноречивым образом подтвердила, что убийство К. Мецлера – дело их новых хозяев, агентов Коминтерна, так успешно подвизавшихся в Шанхае.
В первую очередь это становится очевидным по той неуклюжей попытке сфабриковать версию, продиктованную их красными хозяевами, что убийство могло быть организовано „где-то по ту сторону канала и что сведения об этом получены из достоверных источников“.
Мы, как и большинство русских резидентов Шанхая, отлично знаем эти „достоверные источники“, хотя мы и не можем пользоваться ими так свободно… Эти преступные „источники“ организовали и совершили убийство К.Э. Мецлера, а теперь продолжают свою подлую провокационную деятельность… Убийство было задумано с целью внесения раздора в эмигрантскую колонию, а теперь эти агенты Коминтерна надеются отыграться с прибылью, используя послушных наемных писак из „Новостей дня“».
Особенно задета была редакция «Дальневосточного времени» упоминанием о том, что «в автомобиле находилось два китайца, два представителя другой азиатской расы и один европеец».
«Плохая служба, оказанная упоминанием о „двух представителях азиатской расы“ в этом эпизоде, становится очевидной сразу, так как каждый, знакомый даже поверхностно с методами работы агентов Коминтерна, знает, что в их распоряжении имеются большие кадры агентов, представляющих все известные азиатские расы.
Таким образом, даже предполагая, что данный эпизод на самом деле имел место, он никоим образом не изменяет главного положения этого дела – организацию убийства агентами Коминтерна…
…Мы предупреждаем эту газету и ее настоящих и фиктивных владельцев, что „Дальневосточное время“ не оставит без внимания самую мельчайшую деталь их „работы“ в проведении и развитии терроризма и будет бороться против него со всей энергией и всеми возможными средствами, имеющимися в ее распоряжении».
На второй день после убийства К.Э. Мецлера епископ Иоанн «в согласии с древним русским обычаем, по которому глава церкви берет на себя полноту власти в случае смерти главы правительства» встал временно во главе русской колонии Шанхая.
В тот же день мэр Великого Шанхая Фу принял секретаря РЭК М.Г. Яковкина и поручил ему управление делами комитета.
За несколько дней до убийства Мецлера «Дальневосточное время» объявило, что новое эмигрантское общество откроется 7 августа и что его канцелярия будет находиться в том же помещении, где находится редакция газеты, «вэйсайдский русский отдел» и кабинет Куроки.
Каким-то образом были спутаны даты: то ли открытие нового комитета было намечено слишком поздно, то ли убийство Мецлера произошло слишком рано. Во всяком случае, как только был убит Мецлер, Куроки задним числом открыл Русское эмигрантское общество, во главе которого он собирался поставить генерала Косьмина. Но назначению Косьмина воспротивились такие лица, как японский генеральный консул и его советник по русским делам Мацуда: слишком уж ясно определялась грубая, топорная игра «вэйсайдских опекунов».
Весь Шанхай говорил о прямом и непосредственном участии Куроки и Косьмина в убийстве Мецлера, помня, что еще задолго до этого росли упорные слухи, что Мецлер будет заменен Косьминым. Поэтому во главе организации на Вэйсайде был поставлен полковник Н.К. Сережников.
Возглавление – даже временное – епископом Иоанном русского Шанхая спутало все карты в руках окружения Куроки. То, что можно было сделать с Мецлером или иным русским общественным деятелем, нельзя было сделать с епископом, пользовавшимся большим почетом и уважением всего Шанхая.
На третий день после убийства К. Мецлера в Гражданском центре Великого Шанхая состоялось совещание по вопросу о возглавлении русской колонии, на которое были приглашены епископ Иоанн, Н.А. Иванов, Н.К. Сережников (не знавший, возглавлял ли он еще вэйсайдское общество или уже был снят с этого поста). В качестве непременного члена присутствовал Куроки.
После того как японское консульство отвергло кандидатуру Косыгина, Куроки выдвинул престарелого генерала Цюманенко на пост главы РЭК, но ввиду резкой реакции со стороны эмигрантов снял и эту кандидатуру.
Присутствие Куроки на совещании в Гражданском центре полностью определило его роль как вершителя судеб русской колонии Шанхая.
На совещании было решено, что РЭК возглавит Н.А. Иванов, как единственный находящийся в Шанхае чиновник Российского генерального консульства и сотрудник покойных В.Ф. Гроссе и К.Э. Мецлера.
В выборе Н.А. Иванова самую большую роль сыграло японское консульство, особенно его советник по русским делам Мацуда. Еще до назначения Иванова на пост председателя РЭК Мацуда имел с ним встречу, во время которой сказал ему, что если он откажется, то на это место будет поставлен Косьмин. Иванов согласился, и Мацуда поехал с ним вместе к мэру представить его как нового главу русской колонии Шанхая.
Таким образом, Куроки ничего не оставалось больше, как согласиться, вопреки своему желанию, признать Иванова главой РЭК.
Русский отдел на Вэйсайде принял весть о назначении Иванова так же, как принял ее Куроки. На другой день одно лицо из этого отдела позвонило по телефону Иванову и заявило, что если он не надумал еще отказаться от назначения на пост главы русского Шанхая, то пусть сделает это поскорее, «чтобы не разделить участь Мецлера»[199].
Пока русская колония остро переживала убийство К.Э. Мецлера и, не принимая личного участия, с тревогой смотрела на переустройство представительского органа, ей еще раз пришлось быть потрясенной новым террористическим актом. Утром 6 августа неизвестным китайским террористом был убит помощник инспектора французской полиции П.М. Янковский. Он был один дома, когда кто-то позвонил в дверь. Янковский собирался ехать на службу. Он открыл дверь, и китаец с маузером в руках выстрелил в него в упор. Не приходя в сознание, по пути в госпиталь Янковский умер.
Смерть Янковского была третьей по счету насильственной смертью среди русской колонии в течение одной недели. Первым погиб служащий французской полиции Емельян Иванов. Он вошел для обыска в дом, в котором была заложена бомба.
Вторым погиб К.Э. Мецлер.
Убийство П.М. Янковского не носило такого политического характера, как убийство главы РЭК. Оно было совершено одной из гоминьдановских террористических групп с возможным участием некоторых преступных элементов, имевших отношение к распространению наркотиков.
На особом совещании консульский корпус обсуждал меры пресечения террористических актов и политических убийств, но фактически, кроме принятия резолюции, осуждающей терроризм, «кем бы он ни был совершен», сделать ничего не мог. Руки властей Международного сеттльмента и Французской концессии и их полиции были связаны. Японские власти были полными хозяевами в Шанхае.
За два месяца до этого в Дюнкерке произошла эвакуация английских войск[200], а через две недели после этого пал Париж и маршал Петен запросил перемирие. В день заседания консульского корпуса в Шанхае нацистский воздушный флот произвел первый массовый налет на Лондон и другие английские города. Япония была накануне подписания договора о взаимной помощи с Германией и Италией.
Что мог поделать консульский корпус с террором в Шанхае на фоне того террора и той агрессии, которые разыгрывались в Европе и которые годом позже должны были разыграться в Азии?! В этом отношении совершенно недвусмысленным оказалось заявление японского генерального консула, в котором он подчеркнул «реальность» положения иностранного Шанхая.
Когда японские власти решили поставить Н.А. Иванова во главе русского Шанхая, они пришли к концу сложной закулисной игры. Предложение было сделано ряду эмигрантских деятелей, но отказ последовал в каждом случае. Одни из них просто отказались вступить в какие-либо переговоры с ними; другие представили список требований и наметили линию, за которую японские власти не должны были переходить.
Кандидаты «русского отдела» Куроки, Косьмин и Цюманенко были забракованы по различным соображениям. Выбор сузился до Н.А. Иванова. Никаких трудностей здесь не последовало.
Вопрос о главе русской колонии был, таким образом, решен, но «русский отдел» не переставал чувствовать себя обойденным.
«Прежде всего, нельзя не подчеркнуть, что позиция тех кругов, которые пытаются связать смерть К.Э. Мецлера с теми или иными разногласиями в русской эмигрантской колонии, может рассматриваться в качестве определенного намерения скомпрометировать русскую колонию Шанхая и посеять недоверие к ней со стороны китайских властей, китайского населения и многочисленных иностранных резидентов нашего большого города. Поэтому подобная позиция не может не заслуживать самого сурового осуждения с точки зрения всех тех, кому дороги интересы русской эмигрантской колонии в целом.
Что касается дальнейшей судьбы русского эмигрантского представительства, то этот вопрос уже согласован с представителями местных высших китайских властей в лице мэра Фу Сяоаня, о чем в ближайшие дни последует соответствующий официальный приказ. Эта сторона дела относится к вопросу о легализации назначения нового временного председателя РЭК (то есть епископа Иоанна).
По поводу же отношения широких кругов шанхайской эмиграции к назначению Н.А. Иванова на этот пост, то, вероятно, кандидатура его будет встречена с полным удовлетворением»[201].
Нет сомнения в том, что Н.А. Иванов также «встретил с полным удовлетворением» свое назначение на пост главы русской эмиграции Шанхая, закрывая глаза на многие теневые стороны этого дела, как, например, свое раннее участие в антимецлеровской кампании, закулисную игру «опекунов и гастролеров» и т. д.
Мацуда навестил его, поздравил с назначением и не удержался, чтобы не сделать ему дружеского предупреждения не связываться близко с Куроки и его окружением в Вэйсайде. На это предупреждение Иванов ответил по-своему: он передал о нем Куроки при первом же удобном случае, в результате чего Мацуда был снят с поста и переведен на меньшее место на север Маньчжурии в Сахалин[202].
Получив назначение, Иванов заявил, что «пока я буду председателем, никаких перемен не произойдет в отношении русской колонии». Он опроверг слухи, что РЭК перейдет на «ту сторону Сучжоуского канала», и успокоил русское население Шанхая, что они не окажутся в том же положении, в каком оказались русские колонии Харбина, Пекина и Тяньцзиня. Свое назначение он считал временным, «пока не уляжется буря, вызванная трагическим убийством Карла Мецлера», и пока эмигрантские организации не изберут постоянного главу русского Шанхая. «Меня спрашивают, почему выбор китайских властей пал на меня? Это был естественный шаг. После смерти В.Ф. Гроссе и К.Э. Мецлера я единственный оставшийся представитель Российского императорского консульства».
Иванов коснулся толков в русской колонии о том, что епископ Иоанн не знал, почему он был приглашен в Гражданский центр, и что он был против самовольного способа назначения Иванова без совещания с представителями русской колонии.
Иванов возражал: «Епископ Иоанн знал, почему он был приглашен, и был рад поехать со мной. О моих переговорах с китайскими властями он был полностью осведомлен через переводчика»[203].
Епископ Иоанн на самом деле не знал, почему назначению главы русской колонии Шанхая должно было предшествовать посещение Куроки, а само назначение надо было получить из рук начальника китайской полиции Великого Шанхая. Он догадывался, что во время визита мэра Фу и начальника полиции разговор шел о нем, но, не имея своего переводчика, он не знал о его полном содержании.
Посещение Куроки Иванов объяснил по-своему: «Никакого политического значения не было в посещении японских властей перед визитом в Гражданский центр. Господин Куроки последовал с нами туда, так как я не знал пути». Относительно отстранения епископа Иоанна Иванов сказал, что «власти нашли неуместным для него возглавлять русскую колонию и вести административные дела».
Свое назначение начальником китайской полиции Иванов обошел молчанием. Но этот факт произвел на русскую колонию тягостное впечатление, и она на время забыла о главной роли Куроки во всем этом деле.
При своем назначении на пост главы русской колонии Шанхая Н.А. Иванов заявил:
«Никаких перемен в русской колонии не будет. То, что я являюсь председателем, – гарантия тому. Русские эмигранты не будут платить больших взносов или участвовать в парадах и политических митингах. Слухи о том, что паспорта не будут выдаваться тем, кто не вступил в Антикоммунистический комитет, ложны»[204].
Намечая дальше план своей деятельности, Иванов говорил, что, когда он давал согласие возглавить колонию, он мыслил о самом живейшем контакте с русской эмигрантской общественностью, «без поддержки которой он не мог бы работать».
В действительности же все оказалось совершенно не так. Куроки временно закрыл свой отдел на Вэйсайде и перевел своих помощников, полковника Сережникова и адвоката Безденежных, в РЭК, назначив их на посты начальников регистрационного и информационного отделов. На Вэйсайде остался пока только осведомительный отдел, во главе которого он поставил Ямагучи Сигео (он же Мори), а его помощником – К. Союшкина, заведовавшего типографией «Дальневосточного времени».
Куроки редко бывал в помещении Русского эмигрантского комитета на Мульмейн-Роуд, но распоряжался всем через Сережникова и Безденежных.
«Реформы» начались в самое ближайшее время. При РЭК был создан учебно-воспитательный отдел, во главе которого был поставлен П.А. Савинцев, до этого редактировавший «Дальневосточное время». По особым соображениям Куроки оставил этот отдел также на Вэйсайде.
Учебно-воспитательный отдел наметил широкий план деятельности. Прежде всего, он прибрал к рукам существовавшие организации молодежи и подчинил их своему строгому контролю. Для молодежи были введены обязательные курсы японского и китайского языков по программе Бюро по делам российских эмигрантов и военная подготовка. Для развлечения молодежи было намечено устройство по праздникам танцевальных вечеров, «выведя из употребления танцы африканского происхождения и заменив их прелестью мазурки и других старых танцев»[205].
Переступая грань намеченных «широких реформ», Учебно-воспитательный отдел перевел преподавание в школах с нового на старое правописание. Одновременно с этим русская колония Шанхая была переведена с нового календаря на старый[206]. (Для удобства переписки с иностранцами все же допускалось пользование обоими календарями.)
«Опекуны-реформаторы» нашли поддержку в архиепископе Викторе, который прибыл из Пекина с особой целью «благословить новую администрацию РЭК и его японских руководителей на полезный и душеспасительный путь новых реформ».
В редакции «Дальневосточного времени», во время визита вместе с Н.А. Ивановым, архиепископ Виктор «с большой теплотой отозвался о русских эмигрантах, стоявших во главе Северокитайского Антикоммунистического комитета».
«Реформы» коснулись не только области воспитания и летосчисления. Несмотря на заверения Иванова, что русская колония Шанхая не будет облагаться никакими принудительными поборами, через два месяца после его назначения был введен обязательный подоходный налог в размере нескольких процентов заработка.
«Опекуны» русской колонии не остановились даже перед экспроприацией частно-общественного имущества: они потребовали передачи Русского госпиталя, созданного трудами отдельных лиц, Д.И. Казакова и других врачей. Забирая в свои руки хорошо оборудованный госпиталь без всякой уплаты за него, РЭК великодушно согласился принять на себя его долги, что составляло незначительную сумму по сравнению с его стоимостью. Правление госпиталя попыталось отстоять его, но в условиях тоталитарного японского режима мало что можно было сделать, кроме попытки придать формальный характер экспроприационному акту: «не возражая против передачи, мы должны знать правомочных представителей, т. е. лиц или организацию, условия и порядок передачи».
Захват русского госпиталя произвел тяжелое впечатление на русскую колонию. «РЭК собирается ввести улучшение в работу госпиталя. Это означает его намерение прибрать к себе все другие русские дела и предприятия. Эмигранты недовольны, что РЭК вводит контроль над всеми русскими учреждениями»[207].
К началу 1941 года полностью определился характер тоталитарного режима. Не только русская колония, но и весь иностранный Шанхай оказались в руках японских военных властей. Действия и решения этих властей отличались произволом, самоуправством, подозрительностью и мелочностью.
Заявление 6000 евреев, зарегистрированных в Русском эмигрантском комитете, о желании создать свой Еврейский эмигрантский комитет насторожило японские власти: почему они хотят уходить, когда им должно быть хорошо в РЭК? Им было отказано.
Простое назначение начальника подотдела бойскаутов-разведчиков и то требовало особого утверждения японских властей.
В феврале 1941 года газета Куроки в статье, озаглавленной «Вопрос, разрешенный самой жизнью», оповестила, что «в жизни русской колонии произошло событие, несомненно, очень большого значения: в этот день „Дальневосточное время“ стало органом русской эмигрантской колонии Шанхая». Рассматривая русские газеты и деля их произвольно на про– и антисоветские, «Дальневосточное время» старалось убедить, что «…хотя они по-своему и отражают частично эмигрантские и националистические настроения… все же ни одна из них не может считаться органом, представляющим все интересы русской эмигрантской колонии в целом. Было бы непростительным трюизмом доказывать, какое огромное значение может иметь надлежаще поставленный печатный орган в деле укрепления внутриэмигрантских связей… Все, что нами говорилось о лице, задачах и идеологических принципах РЭК, можно полностью приложить и к нашей газете, становящейся с сегодняшнего дня рупором объединения русской эмиграции… Нашей задачей является служение русским национально-эмигрантским интересам в Шанхае во всем многообразии их сложности».
Став «национальным рупором», газета «Дальневосточное время» окончательно перестала считаться с русской колонией. Она требовала изменений в составе эмигрантских организаций или полной ликвидации их. Одной из таких организаций, старавшихся сохранить свою независимость от посягательств шанхайских опекунов, был Национальный комитет.
«Процесс расформирования Национального комитета не продвинулся вперед… НК отбросил в сторону формулировку характера своей работы в РЭК, и… члены НК по-прежнему стоят в резкой оппозиции к тем членам правления РЭК, которые открыто выявляют свои симпатии к державам оси, а здесь, в Восточной Азии, полностью ориентируются на Японию…
Здесь часто бросаются упреки лицам и организациям, мешающим якобы объединению русской эмигрантской колонии. Но никто не обратил внимания на то, что существование Национального комитета, упорно подчеркивающего свою самостоятельность, этому объединению особенно мешает»[208].
В январе 1941 года в официальной резиденции в Гражданском центре мэр Великого Шанхая Чен Кун, принимая Н.А. Иванова и ради проформы утверждая его в должности главы русской колонии, передал ему «приветствие и благодарность от имени президента нанкинского правительства Ван Цзинвэя, а также от себя лично, за работу по объединению русской эмиграции».
Встреча Чена и Иванова носила символический характер. Оба были марионеточными фигурами, поставленными на свои посты по расчетам японских властей. Их предшественники, мэр Фу и прежний председатель РЭК К.Э. Мецлер, за несколько месяцев до этого пали жертвами политических убийц. Такая же участь готовилась и для Чена и Иванова, для первого в более отдаленное время, для второго через несколько месяцев после их встречи.
Н.А. Иванов быстро вошел в роль главы русского Шанхая. Он любил говорить о своем назначении как о преемственной форме власти, а о себе как о последнем законном представителе Российского генерального консульства. Получив вначале поддержку от Мацуда и японского консульства, Иванов затем скоро оставил их, чтобы сблизиться временно с Куроки. Он свободно распоряжался средствами РЭК, завел себе автомобиль, из-за которого много было разговоров (по одним слухам, Союз русских сторожей и телохранителей подарил его Иванову, по другим – только некоторые отдельные лица из Союза, желавшие отметить его общественную деятельность).
Иванов включил в бюджет РЭК денежную помощь «Дальневосточному времени», чтобы Куроки мог показать своему начальству, что русская колония поддерживает японские начинания.
Н.А. Иванов довольно близко сошелся с Кожевниковым-Ховансом, служащим японского Военно-морского отдела. «Что ваш Мацуда, – говорил Иванов, – что он значит теперь, когда Хованс обладает большей силой и влиянием! Он водил меня по таким местам, какие вам и не снились!»[209]
Через Хованса Иванов установил знакомства с японским морским командованием и начальником японского Жандармского управления. Теперь, как это было раньше с Мацуда, он стал обходить Куроки. Все это не могло остаться незамеченным, и в отношениях Куроки и Иванова стали появляться глубокие трещины.
Время от времени Иванова вызывали к телефону и неизвестные голоса советовали ему оставить пост председателя РЭК.
Один из этих голосов был женский, который приписывали Л.Н. Горвой, бывшей в близких отношениях с генералом Косьминым[210].
В мае 1941 года было отпраздновано тридцатилетие службы Н.А. Иванова, которую он начал помощником российского консульского судьи в Харбине. В речах упоминались достижения РЭК под его главенством в деле объединения колонии.
«Шестая держава, наша национальная пресса, забыв личные распри и раздоры, дружно сомкнула ряды вокруг маститого юбиляра, превратив знаменательную дату жизненного пути Н.А. Иванова и его служения русскому национальному делу в праздник общеэмигрантского объединения. Жестоко были посрамлены доносчики, клеветники, провокаторы и инсинуаторы, авторы безответственных слухов и сплетен»[211].
За две недели до этого, как и перед убийством К.Э. Мецлера, «Дальневосточное время» (переименованное в «Русское время») начало серию статей Савинцева, озаглавленных «Проблемы Русского эмигрантского комитета», в которых подвергло резкой критике его деятельность и его главу: за время руководства Ивановым комитет «не освоил еще и 50 процентов» русской колонии для подоходного обложения и не зарегистрировал многих эмигрантов, живущих с двадцатых годов без всяких паспортов и документов. В статьях требовали реорганизацию не только Финансово-экономического отдела, ответственного за сбор «добровольного самообложения», но и всей структуры РЭК, так как при существующем положении «у комитета нет власти заставить давать. А нет власти потому, что РЭК бессилен стать властью. А бессилен потому, что в правлении комитета отсутствует деловой практический подход к делу. И отсутствует он потому, что правление состоит из взаимно отталкивающих друг друга элементов, где одна часть не доверяет другой, одна враждебна другой и связаны между собой эти части механически, силой обстоятельств… Существует, например, представитель Общества сторожей и телохранителей, а Общество не объединило и половины членов указанных корпораций. Не объединяет всех казаков и Казачий союз. В этих двух организациях есть большая доля людей, состоящих в разряде „диких“, не освоенных Русским эмигрантским комитетом».
В вину РЭК ставилось, что не все торгово-промышленные предприятия вошли в эмигрантскую торговую палату, что ряд организаций, как корпорации сторожей, телохранителей, антипиратской охраны, конторских служащих, медицинских и театральных работников не провели регистрацию и не подчинили свою деятельность контролю соответствующих отделов РЭК.
«Но кто дает программу начальникам отделов? Кто уполномочивает этих начальников на те или иные мероприятия? Это дело тех людей, которые заинтересованы в том, чтобы поднять авторитет и работоспособность РЭК. А нам кажется, что в теперешнем составе РЭК едва ли есть люди, которых бы вполне удовлетворяло существующее положение эмигрантских дел в Шанхае».
В ответ на критику «национального рупора и официоза русской колонии» один из «своих людей» написал письмо в редакцию (вполне возможно допустить, что по заданию самой редакции), в котором рекомендовал реорганизовать правление РЭК не на основе выборности, а по назначению властей, а все постановления реорганизованного комитета обязать «подлежащими исполнению, равносильно распоряжению надлежащих властей».
При этом рекомендовалось создать правление из девяти назначенных свыше человек: председателя, начальников отделов культурно-просветительного, финансово-экономического, благотворительного, медицинского, юридического, регистрационного, военного и секретаря.
«Все эти лица должны быть правоверными эмигрантами с кристально чистыми политическими убеждениями, православного вероисповедания и работоспособными».
Лето 1941 года внесло в русскую дальневосточную эмиграцию еще большую тревогу. В апреле этого года Япония, следуя по ранним стопам нацистской Германии, заключила с Советским Союзом договор о нейтралитете и взаимном ненападении.
В среде дальневосточной эмиграции невольно возникли сомнения в искренности японских властей: почему они, настаивая на необходимости войны против коммунизма и называя эту войну священной, в то же время заключили дружественный союз с советским правительством? После этого можно ожидать любого вероломства, вплоть до насильственной высылки русских эмигрантов в Советский Союз, если Японии будет выгодно пойти на подобное требование советского правительства!
Заверения японских властей, что договор о нейтралитете – одно, а война против коммунизма – другое, подсказывали, что ни то ни другое положение нельзя было принимать всерьез.
Вторым испытанием оказалось июньское нападение Германии на Советский Союз, двадцать два месяца спустя после заключения сталинско-гитлеровского договора о дружбе и торжественного обещания не нападать друг на друга.
В толще русской эмиграции возникли новые сомнения. Шла ли Германия воевать против коммунизма, или это был исторический поход на Восток в целях завоевания геополитического сердца – обширных российских пространств и превращения их в нацистскую колонию?
История показала, что советская власть в лице ее верховного партийного руководства была не врагом нацистской Германии, а ее верным соучастником и соумышленником в походе тоталитарного строя против демократии. История далее показала и доказала, что в альянсе с гитлеровской Германией советские правители совершили тягчайшее преступление в отношении своего народа, не вняв своевременно предостережениям Англии и Соединенных Штатов о готовившемся нападении на Советский Союз. Этим они обрекли вооруженные силы Советского Союза на катастрофический разгром в течение первых же дней войны и обнажили страну до Москвы, Волги и Кавказа. Отказ советских правителей подписаться под женевским соглашением о милосердном отношении к военнопленным обрек миллионы советских офицеров и солдат, захваченных в плен в первые дни войны, на положение бесправных рабов, полуголодное существование и тяжелый труд для немецкой военной промышленности.
Вероломное нападение гитлеровской Германии и суровые испытания, выпавшие на долю советского народа, вызвали различную реакцию в среде российской эмиграции. В ней были скорбь и сострадание, ликование и злорадство. На пятый день войны в Шанхае появилось обращение «эмигрантских организаций» к русским людям: «Настоящую германо-советскую войну мы рассматриваем как путь к освобождению нашей Родины от ига коммунистов. Мы твердо верим, что эта война развяжет активные национальные силы российского народа и приведет к созданию национального правительства и к возрождению Великой России».
Подписанное рядом организаций, начиная с Союза инвалидов и кончая Обществом педагогов, это обращение – в его чистом виде – показало, насколько глубока и слепа была вера эмигрантов в то, что всеми действиями стран оси руководит их забота о российском народе.
Но дело не ограничивалось только святой верой и наивностью. Резко настроенные эмигрантские группы из так называемых «национально мыслящих», то есть стоявших близко к японским и нацистским кругам, повели яростную кампанию против тех эмигрантов, которые одинаково не верили ни коммунистическим вождям, ни пресловутым «борцам против коммунизма» из фашистско-нацистско-японского лагеря. Эти группы объединились вокруг газеты «Русское время», фашистских организаций и новосозданного Идеологического центра, организации пронацистского толка, тесно связанной с нацистскими учреждениями в Шанхае.
Была ли возможна реакция со стороны более уравновешенной части русской эмиграции на выпады этих групп? Даже в условиях тоталитарного режима, в толще русской эмиграции поднимались отдельные независимые голоса.
«Инакомыслящие русские белые эмигранты, которые не верят обещаниям нынешнего врага России, фюрера Германии, Адольфа Гитлера, являются, по их мнению… „сволочью, ублюдками, иудушками, хамелеонами, проститутками пера“ и пр. Других эпитетов, которыми „русские патриоты“ из газеты „Русское время“ дарили инакомыслящих, я перечислять не буду… Неужели они думают таким способом направить инакомыслящих на путь истины?
Все взволновались, все кричат и зовут каждый в свою сторону… Сыплются декларации, призывы, приказы и, наконец, угрозы силой заставить не мыслить иначе.
Большинство русских, переживающих в настоящий момент за свою родину, все это делает тихо, и никакого шума не слышно снаружи их дома. Но нашлась небольшая кучка и таких людей, которые вышли на улицы Международного города и на посрамление русского имени устроили „большой гевалт“. Одни кричат: „Да здравствует великий князь Владимир!“, другие – „Сталин!“, и, наконец, нашлись такие, для которых не стало больше русских полководцев, они кричат: „Хайль Гитлер!“, махая грозно кулаками.
Производящие же впечатление тихо помешанных не кричат, они тихо молятся Богу, чтобы Господь послал России второй похабный мир[212]. Есть несчастные, которые из-за пропаганды, заливающей со всех сторон Шанхай, совсем потеряли свой разум и не знают, за кого молиться, они мечутся на молебне в русском соборе и просят помочь им в беде. И рядом стоящий, просящий у Бога похабного для России мира, идет им на помощь: „Молитесь, чтобы Гитлер победил русских. Если он победит, Россия будет великой и неделимой“»[213].
Такие настроения были присущи не только дальневосточной эмиграции, но здесь, как и в среде русской эмиграции в Германии и в оккупированной немцами Франции, они были особенно обострены в силу существовавших условий. «Национальный эмигрантский рупор» поставил всем вопрос ребром: «С кем вы, с Россией или с Коминтерном?»
На этот вопрос ответила одна эмигрантская газета: «Относительно антикоммунистической борьбы мы считаем нужным заявить, что мы ее мыслим только в единении с национальными силами самого русского народа и отнюдь не иначе»[214].
Тревожные настроения русской колонии Шанхая не обманули ее: в сентябре 1941 года было объявлено о поголовной регистрации. Подобные регистрации в Тяньцзине и Циндао закончились введением обязательного курса военной подготовки. Одновременно «официальный орган» продолжал обрушиваться на русскую колонию, на правление РЭК и его руководство, на «диких» и других непокорных, избегавших опеки и контроля японских властей.
Имени Н.А. Иванова «Русское время» не упоминало в своих провокационных статьях, но становилось очевидным, что опекуны русского Шанхая были более чем недовольны его деятельностью и что-то готовили против него.
В сентябрьском обращении Русского эмигрантского комитета было заявлено, что «ввиду переживаемых ныне политических событий местные власти признали необходимым произвести возможно точный учет наличия российских эмигрантов».
Начало регистрации было назначено на 15 сентября, конец ее на 15 ноября. «Лица, не выполнившие настоящего распоряжения… не будут приниматься на учет комитетом и лишаются прав на получение содействия» и т. п.
Первый день регистрации совпал с новым политическим убийством, жертвой которого пал председатель РЭК Н.А. Иванов.
После полудня Н.А. Иванов прибыл на своем автомобиле к зданию, где помещался Русский эмигрантский комитет. Автомобилем правил его сын, позади сидели он и его жена. Выйдя из автомобиля, Иванов задержался на минуту, разговаривая со своей женой. В это время к нему подошли два китайца. Прогремело два выстрела. Раненный в спину Иванов упал на тротуар. Один из террористов еще раз выстрелил в упор в раненого, а другой прострелил шину автомобиля. На звук револьверных выстрелов из помещения РЭК выбежали служащие и лица, явившиеся на регистрацию, и бросились в погоню за убийцами, но те скрылись в пассаже, выходившем на авеню Фош во Французской концессии.
Раненого Н.А. Иванова доставили в госпиталь, где он, не приходя в сознание, умер на операционном столе.
Незадолго до этого Н.А. Иванову звонили по телефону неизвестные лица, предупреждая его о готовившейся ему участи. Он сообщил об этом полиции, и к его квартире поставили охрану из русского и китайского полисменов. Из предосторожности Иванов стал выезжать на своем автомобиле в сопровождении К. Стеклова, одно время служившего телохранителем, и взрослого сына.
Убийство Н.А. Иванова на глазах многих эмигрантов, прибывших в комитет на регистрацию, произвело удручающее впечатление. Невольно была проведена параллель между убийством Мецлера и Иванова, вспомнилось недовольство японских властей по поводу отсутствия или недостаточной готовности работать на них, враждебная кампания и травля в «официозе русской колонии», тождественный метод ликвидации.
Единственным различием было то, что в первом случае японские власти искали виновников в коминтерновских кругах, а во втором – в гоминьдановских.
«Силы разложения, безнаказанно проводящие свою сатанинскую работу в Шанхае, в силу специфического положения этого города, с особенным и неослабеваемым вниманием следят и за жизнью русской эмигрантской колонии. Участь Н.А. Иванова была предрешена, потому что все его действия за период руководства РЭК были непрерывной борьбой с денационализацией и разложением, борьбой с чуждыми и враждебными интересам эмиграции иностранными влияниями, потому что, реально заботясь и защищая национальные, правовые и культурные интересы российской эмиграции и встречая поддержку и покровительство властей страны, нас приютившей, Н.А. Иванов был искренним другом национального Китая.
Силы, противодействующие всему этому, вынесли ему смертный приговор, который и был приведен в исполнение наемными чунцинскими агентами в роковой вчерашний день. Выстрелы по Н.А. Иванову рассчитаны как раз на дезорганизацию, на растерянность ответственных эмигрантских кругов, выстрелы, наконец, были направлены и в ту национальную власть, которая покровительствует РЭК, под защитой которой он находится»[215].
Как не похож этот панегирик на то, что еще так недавно писало «Русское время» о неуспешной работе РЭК и его руководства, обвиняя косвенно Н.А. Иванова в отсутствии интереса и преданности властям! Как фальшивы слова о его «непрерывной борьбе с денационализацией и разложением» после открытых обвинений в том, что он не мог «объединить русскую колонию» и что «поэтому нужно искать другого на его место».
Убийство Н.А. Иванова прошло менее замеченным. В эмигрантской и иностранной прессе меньше писали о «бессмысленности, дикости, низком, не оправданном ничем убийстве», чем тринадцать месяцев назад при убийстве К.Э. Мецлера.
Равнодушием нельзя этого объяснить. Если популярность Н.А. Иванова в русской колонии Шанхая и не была велика, все же она была заметна. В нем признавали человека, лишенного политических расчетов той категории людей, из которой японские власти выбирали себе сотрудников, вне зависимости, были ли они типа офицера Генерального штаба генерала Косьмина или типа полуграмотного забайкальского казака Третьякова. Заняв по назначению – не без собственного честолюбивого желания – пост главы РЭК в период наиболее напористого проникновения японских властей во все фазы эмигрантской жизни, Н.А. Иванов сознавал трудность своего положения. Между льстивыми официальными речами и резкими, подчас погромными статьями в «официозе» русской колонии пролегала та чреватая тяжкими последствиями дорога, по которой должен был идти невольный ставленник японских властей.
Окружение Куроки противилось назначению Н.А. Иванова. Его терпели постольку, поскольку он выражал готовность служить интересам русской общественности так, как хотели понимать это служение Куроки и его эмигрантские сотрудники.
Но Иванов не стал беспрекословным исполнителем заданий и предписаний Куроки, поэтому его перестали терпеть и уготовили ему участь Мецлера.
Вполне возможно, что, принимая назначение, Иванов не представлял себе всей сложности служения японским властям, когда они занимают доминирующее положение. С другой стороны, Иванов мог считать, что, связавшись с другими представителями японских властей, такими как начальник Военно-морского отдела и глава японской жандармерии, он обезвреживал Куроки и этим избавлял русскую колонию Шанхая от судьбы, выпавшей на долю русских колоний Маньчжурии и Северного Китая.
Возможно также, что подобные соображения совсем не тревожили Иванова. Некоторые видели в нем человека неуравновешенного, тщеславного, любившего играть видную роль, жить в почете, располагать общественными средствами, рассчитывавшего больше на свои связи с влиятельными людьми, чем на себя и свои способности.
Был ли Куроки черным ангелом русской колонии Шанхая? Нет никаких сомнений, что он вершил судьбой ее тридцатитысячного с лишним населения, создавал одни эмигрантские организации, закрывал другие, назначал одних, смещал других эмигрантских общественных деятелей и т. п.
Несомненно и то, что, если бы в Шанхае не было Куроки, а в Тяньцзине – Таки, на их местах стояли бы другие офицеры японской жандармерии и выполняли бы их работу с неменьшим усердием. Но простое выполнение обязанностей с различной долей усердия – одно, а творческое проявление своих сил и способности – другое.
Простым исполнителем заданий своего начальства Куроки не был. В начале деятельности в эмигрантской среде у него оказались соперники, желавшие не менее его играть руководящую роль в жизни русского Шанхая.
Из Дайрена прибыл полковник Миаказава с заданием Квантунской армии создать в Шанхае организацию типа Бюро по делам российских эмигрантов. Миаказава прочил себя на пост главного попечителя и опекуна русского Шанхая, положение неизмеримо большее по сравнению с тем, что было у него в Дайрене.
Особый консул по эмигрантским делам при японском генеральном консульстве Мацуда считал эмигрантскую среду своей личной сферой деятельности и ревниво оберегал ее от вмешательства. Но случилось так, что Миаказава принужден был вернуться в Дайрен ни с чем, а Мацуда был смещен с поста и послан в захолустье в Маньчжурию.
Честолюбивый, способный, строго замкнутый в себе, подчеркнуто вежливый, Куроки внешне выгодно выделялся из среды молодых японских офицеров жандармского типа. Его начальником был майор Кание, предпочитавший держаться в тени и поэтому предоставлявший Куроки широкое поле деятельности. Куроки значительно расширил рамки установленных трафаретов в отношении к дальневосточной эмиграции, которые обычно включали регистрацию, введение паспортов, обязательных курсов японского языка, военной подготовки и приведение эмигрантов к одному знаменателю.
Он ввел некоторые новшества по внедрению в эмигрантскую толщу основ «нового порядка». Ни в одном городе Китая еще не прибегали к политическим убийствам как к средству удаления нежелательных общественных деятелей русской эмиграции. В Шанхае, правда, это было легко сделать в силу того, что политические убийства и террористические акты стали в нем повседневными явлениями.
Приписать ли это новшество целиком Куроки или разделить сомнительную честь его введения между другими в его окружении? Кто был организатором и вдохновителем убийств К.Э. Мецлера и Н.А. Иванова? Предшествовавшие шаги, тождественность приемов преступлений безошибочно подсказывают, что организатором их была группа Куроки.
На похоронах К.Э. Мецлера венок от Куроки был одним из самых больших и заметных. На похоронах Иванова венка уже не понадобилось.
После убийства Мецлера в русской колонии открыто называли имена организаторов и вдохновителей преступления. Шанхайская пресса – одинаково эмигрантская и иностранная, – не называя имен, достаточно ясно указывала на Вэйсайд как на центр террористической деятельности.
Полиция Международного сеттльмента еще могла вести расследование преступления, хотя и тогда уже японские власти делали все возможное, чтобы помешать ходу следствия. Убийство же Н.А. Иванова было совершено в период тоталитарного японского режима, когда общественное мнение принуждено было замолкнуть, пресса оказалась в тисках цензуры, полиция была бессильна раскрывать преступления, совершенные при участии и с благословения властей.
Только после окончания войны вдова Н.А. Иванова, выступая свидетельницей на суде над одним из эмигрантов по делу о коллаборации с японскими властями, назвала убийцами своего мужа Куроки и Косьмина.
Еще через несколько лет в Токио один из ближайших сотрудников Куроки, Мори, делясь своими воспоминаниями о шанхайских событиях того времени, рассказал, что следующей жертвой политических убийц должен был стать генерал Косьмин.
Остается непонятным, почему Косьмину готовилась участь Мецлера и Иванова. Он был правой рукой Куроки, одним из вдохновителей и организаторов убийств двух глав РЭКа. Не потому ли, что, несмотря на все протаскивания Куроки, ему все же не удалось попасть на пост главы русского Шанхая, или потому, что, будучи своим человеком в «русском отделе» Куроки, он знал обо всем, что там делалось? Или просто потому, что его пригодность пришла к концу.
Если убийство Мецлера своей неожиданностью ошеломило даже японские круги, в особенности японское генеральное консульство, то убийство Иванова не произвело на них особенного впечатления. Не появилось ни спешных пресс-конференций, ни неуклюжих объяснений, не оказалось личных столкновений относительно выбора очередного главы русской колонии. Дело не в том, что политические убийства могли стать привычным делом, а в том, что Японии было не до участи какого-то эмигрантского общественного деятеля.
Япония готовилась к большим событиям, и замена премьера Фумимаро Конойя генералом Хидеки Тоодзи означала, что появление их не за горами. Менее чем через два месяца после назначения Тоодзи на пост премьера Япония, напав на Жемчужную гавань (Пёрл-Харбор) на Гавайях, начала Тихоокеанскую войну.
Приписывать Куроки введение старой орфографии и возвращение к юлианскому календарю не приходится, для этого в эмигрантских недрах нашлись собственные ретрограды. Вряд ли Куроки задумывался и над заменой «африканских танцев прелестью мазурки», для этого тоже нашлись доморощенные пуритане.
Роль Куроки сводилась к наивной и в то же время зловещей идее объединения российской эмиграции, что означало превращение ее в глухонемую массу, безропотно подчиненную «новому порядку». Для проведения в жизнь этой навязчивой японской идеи Куроки и подбирал себе соответствующие кадры из эмигрантской среды, но дальше Косьминых, Савинцевых и подобных им не мог найти ничего лучше, как не могли в Тяньцзине подобрать лучше Пастухиных, Гутманов и Караевых.
Проводя Косьмина на пост председателя РЭК, Куроки должен был иметь к нему какое-то доверие и уверенность в его преданности. Вполне возможно, что в деле убийства Мецлера и Иванова Косьмин явился вдохновителем, подавшим идею, как легко, пользуясь славой Шанхая как ареной чуть ли не ежедневных террористических актов, освободиться от нежелательных антияпонских общественных эмигрантских деятелей. Вполне возможно, что к делу убийства Мецлера и Иванова был привлечен небезызвестный в Шанхае Кожевников-Хованс, успевший совершенно самостоятельно между этими преступлениями организовать и провести убийство Мамонтова-Рябченко.
Люди, близко знавшие Хованса, рассказывали, что у него в квартире были частые совещания накануне убийств Мецлера и Иванова.
Если Куроки и был черным ангелом русского Шанхая, то надо признать, что он выполнял планы японского командования в отношении дальневосточной эмиграции. Можно еще поставить под вопрос степень его творческого начала в этом выполнении, но совершенно определенно заявить, что во всех его делах в русском Шанхае принимали участие не только советом, но и делом эмигрантские «гастролеры».
Во время кампании против Н.А. Иванова на Вэйсайде на всякий случай был восстановлен отдел РЭК во главе с Н.К. Сережниковым. Это было понято в колонии как подготовка к изменениям в составе РЭК. Так и вышло в действительности. После убийства Иванова Сережников был переведен в РЭК на Мульмейн-Роуд и назначен на пост временно исполняющего должность председателя.
Это было время наиболее сильного давления на русскую колонию. Тихоокеанская война была в самом разгаре, и, хотя первый год ее принес Японии небывалые в ее истории успехи, напряжение сил уже остро чувствовалось в стране. Начав эту войну из честолюбивых расчетов на быстрое овладение всей Восточной и Юго-Восточной Азией, Япония поставила на карту все, чтобы выиграть ее прежде, чем иссякнут силы и ресурсы страны.
В планах японских военно-политических деятелей дальневосточная эмиграция являлась не каким-то посторонним телом, пребывавшим в планетарном пространстве, а частью целого. В соответствии с этим она должна была нести все тяжести и испытания войны наравне с японским народом. Еще со времени захвата Маньчжурии у японских властей по отношению к российской эмиграции появилось своеобразное чувство собственности.
Новое правление РЭК во главе с Сережниковым оказалось более подходящим для японских опекунов и более способным в деле внедрения «нового порядка» в толщу эмигрантской массы. Но результат этого рвения оказался совершенно неожиданным. Это внедрение не только еще больше углубило психологический раскол в эмиграции между ее про– и антитоталитарными фракциями, но и толкнуло некоторую часть ее искать покровительства и защиты в советском консульстве. Это было время, когда иностранная колония Шанхая полностью познакомилась с тупой, жестокой силой японской оккупации, когда в стяжавшей дурную славу тюрьме при жандармском управлении в Бридж-Хауз истязали и пытали заключенных иностранцев.
В соответствии с общей политикой оккупационных властей действовало и новое правление РЭК, применяя принуждения и угрозы, отказываясь выдавать паспорта тем, кого оно считало недостаточно преданными «новому порядку». По примеру Бюро по делам российских эмигрантов и Антикоммунистического комитета РЭК пытался организовать парады «во славу японского оружия» и проводить денежные поборы на военные цели, но ответом было увеличение очереди у дверей советского консульства.
Японские власти встревожились и поняли, что их ставленники принуждают эмигрантов – против желания и воли – выбирать советские паспорта. Они решили, что лучше убрать Сережникова, а на его место посадить другого, впервые придав этому назначению видимость выборов.
В среде крайне правых и прояпонски настроенных элементов, верных сторонников «нового порядка», назначенные выборы были приняты за чистую монету, хотя даже и тогда было ясно, что они будут разыграны по заранее разработанному плану.
В феврале 1943 года было созвано особое избирательное заседание РЭК, составленное из подобранных членов комитета и особо приглашенных лиц. Среди последних выделялась группа из членов Русского общественного собрания во главе с А.Г. Чибуновским и группа, состоявшая из членов бывшего СОРО, во главе которого одно время был генерал Глебов.
Присутствие этих групп подсказывало, что в «русском отделе» Куроки избрание Глебова уже было предрешено. На избирательное заседание РЭК не были приглашены представители таких прояпонских и пронацистских организаций, как Русский фашистский союз и Идеологический центр: опекуны русской колонии не хотели оппозиции, чтобы не испортить эффекта единодушных выборов.
Против генерала Глебова были многие. Одни помнили его еще недавние гоминьдановские симпатии и отказывались совместить их с готовностью служить японским интересам. Другие считали, что группа Чибуновского поддерживает Глебова из-за меркантильных соображений и тем только вредит не только ему, но и всей шанхайской колонии[216]. Третьи считали группу Чибуновского и СОРО просоветскими и поэтому боялись их влияния на Глебова.
Некоторые организации, как Фашистский союз, обойденные приглашением, объясняли задним числом, что не принимали участия в выборах на том основании, что согласно их понятию о «новом порядке» в выборах главы РЭК должны принимать участие организации, известные своей активной национальной работой и безоговорочной поддержкой этого «порядка». На выборах Глебова, указывали они, эти условия не были соблюдены. «Чистота риз» в приверженности к «новому порядку» не спасла РФ С от удара по нему, когда японские власти запретили издание партийного органа «Наш путь» и закрыли Союз.
Кандидатуру Глебова на псевдовыборах выставил Сережников, поддержали ее Савинцев, глава Культурно-просветительного отдела РЭК, и Чибуновский. Никакой оппозиции не оказалось: на всякий случай об этом было сделано предупреждение русской колонии от Кание и Куроки через полицейского инспектора Шанхайской муниципальной полиции Ямагата.
Русский Шанхай отнесся пассивно к инсценировке выборов и перевыборов Глебова на следующий год. В городе наступило критическое положение, не было ни продуктов, ни угля. Из иностранных фирм, дававших работу эмигрантам, оставались только немецкие, да и те чувствовали кризис войны.
В этих тяжелых условиях эмигранты ожидали окончания войны, связывая с ним переход к лучшим временам. Знали, что это окончание мало хорошего предвещает Японии. Но никто тогда еще не мог осознать размеров грандиозных потрясений в Азии и новых испытаний для русской дальневосточной эмиграции.