Крушению Белого движения предшествовала гибель больших и малых вождей. В Сибири среди первых были адмирал Колчак, генерал Каппель, среди малых – барон Унгерн, атаман Калмыков и другие.
В начале двадцатых годов Белое движение еще трепетало отдаленными зарницами на окраинах Дальнего Востока. Были кратковременные правительства Народного собрания, генерала Дитерихса и Меркуловых, но и у них не было ни опоры на население, ни средств, ни даже веры в себя. Они появлялись в политической торричеллиевой пустоте, доживали краткую жизнь и уступали место другим. Они существовали только потому, что опирались на японские войска, продолжавшие еще оставаться на Дальнем Востоке значительное время после завершения иностранной интервенции.
Белое движение в России закончилось суровыми боями под Волочаевкой и Спасском зимой 1922 года. Это были последние вспышки, конвульсии жестокой Гражданской войны, финал российской революции.
Отмирание началось задолго до этих исторических дат. Голова и сердце были затронуты значительно раньше. Теперь же настал конец. Будущие историки, свободные от предвзятости нашего времени, посвятят Белому движению много труда для изучения его возникновения, развития и конца.
Крушение Белого движения в Сибири и на Дальнем Востоке закинуло в Китай около четверти миллиона русских людей. Среди них был атаман Семенов, один из белоповстанческих вождей, который считал, что простым выполнением долга он справится с навязанной ему судьбой ролью.
Григорий Михайлович Семенов родился в 1890 году в карауле Куранжи Дурулгуевской станицы Забайкальской области. Осенью 1908 года он поступил в Оренбургское казачье училище, где окончил трехлетний курс.
В 1917 году Семенов впервые попал на страницы истории, когда с помощью двух военных училищ он должен был захватить Таврический дворец и арестовать членов Петроградского совета во главе с Лениным. Вернувшись в 1918 году в Забайкалье, Семенов возглавил движение, получившее характерное название «атамановщина» и «семеновщина».
Человек отменной храбрости, награжденный в первую Великую войну всеми высокими военными наградами, Семенов в Гражданскую войну в Сибири занял двусмысленное положение. Обосновавшись за несколько тысяч верст позади фронта, на котором сражались войска Омского правительства адмирала Колчака, и подпавший сразу под японское влияние, атаман Семенов в значительной мере способствовал разложению Белого движения и победе красных сил.
В Забайкалье происходили случаи задержания поездов с оружием и провиантом, предназначенными для фронта. Задерживались воинские эшелоны, следовавшие к адмиралу Колчаку после поражения на Юге России армий генералов Деникина и Врангеля. Офицерам этих эшелонов предлагалось остаться в Чите вместо следования в Омск и оттуда на фронт. Те, кто предпочитали службу в тылу, оставались в ставке атамана Семенова, где их хорошо принимали, назначали на высокие посты, щедро оплачивали семеновскими «голубками», награждали повышениями, вплоть до генеральских чинов. Они устраивались по штабам и сразу входили во вкус привольной атаманской жизни. Вместо фронта и открытой войны они подвизались в контрразведках, а любители сильных ощущений создавали застенки. В помощь им нашлись охотники, гимназисты и кадеты, вооруженные шашками, наганами, нагайками со вшитыми на конце их свинцовыми пулями.
Отряд атамана Семенова, как и отряды других казачьих вождей, непомерно рос в контрразведывательных отделах. Чины этих отделов работали по навету, вдохновению, доносу, по любви к делу, а то и просто по случаю: «подвернулся под руку». Работа создавала зловещий заколдованный круг: чем более рьяно трудились сотрудники, тем больше восстанавливали они против себя население, увеличивая этим партизанское движение.
Вполне вероятно, что атаман Семенов не знал, что творилось у него в отделах, в которых велась так называемая борьба против коммунистов, в категорию которых зачастую попадали простые русские обыватели. У барона Унгерна террор – главным образом в отношении своего отряда – шел сверху, у атамана Семенова он шел произвольно, снизу. По личному приказу Унгерна пороли и расстреливали офицеров, военных чиновников, врачей его отряда. По приказу Унгерна был застрелен священник, критически относившийся к его деятельности; после жестокой порки утоплен в реке чиновник, по недосмотру которого была подмочена мука; высечены статский советник Голубев и его жена; живьем сожжен прапорщик Чернов, превращенный до этого поркой в кровавые лоскутья. Все это совершалось по личному приказу барона Унгерна, пока перед концом своей эпопеи он не заявил: «Офицеров больше пороть не буду»[147].
В ставке уссурийского атамана Калмыкова в Хабаровске также устраивались акты бесчинства и произвола. Калмыков приблизил к себе несколько кадетов Хабаровского кадетского корпуса, для которых служба в ставке уссурийского атамана представляла больше приманки, нежели сидение за школьной партой. Некоторые из них отличились еще раньше, убив в первые дни революции одного из своих преподавателей. Бесчинства некоторых чинов в отряде Калмыкова совершались над обывателями, которых ставили в разряд большевиков за проявление недовольства калмыковским режимом.
Сверху же шло непрестанное выискивание крамолы и измены. Осенью 1919 года на хабаровском вокзале теплушки были набиты офицерами калмыковского отряда, арестованными по подозрению в подготовке дворцового переворота. Той же осенью в городском саду Хабаровска был расстрелян весь состав струнного оркестра венгров-военнопленных на том основании, что они – «мадьяры и имеют какое-то отношение к Беле Куну». Теми же кадетами была жестоко высечена молодая женщина, дочь полковника С., инспектора классов их корпуса, погибшего в атаке на немецкие окопы в 1915 году, муж которой был отравлен газами на той же войне. Эта расправа была связана с ее знакомством с одним из расстрелянных австрийских музыкантов, лауреатом Венской консерватории[148].
За краткое пребывание на Камчатке отряда есаула Бочкарева «в междоусобице было убито семь штаб-офицеров, 19 обер-офицеров и с полсотни нижних чинов – не с большевиками, а бочкаревцы против бочкаревцев»[149].
Произвол, бесчинство, надругательство над правами человека, насилие, пытки, расстрелы, террор были повседневным явлением Гражданской войны.
Человеческая жестокость никогда не доходит до такого чудовищного проявления, как при братоубийственной войне. Есть войны жестокие, чудовищные по предательству и коварству; есть войны низменные, есть благородные и даже гуманные. Но братоубийственные войны всегда отличаются исключительно бессмысленной беспощадностью и жестокостью. В братоубийственной вражде идеологического порядка отпадает сознание о добре, справедливости, гуманности, законности, которые все же существуют в других типах войн.
Низменные инстинкты, месть, жестокость, садизм, беззаконие, фанатизм, террор, истребление инакомыслящих, вера, что зло совершается во имя какого-то ультимативного добра, – таковы двигатели братоубийственной вражды.
В Гражданской войне в Сибири в отрядах типа атаманских жестокость разыгрывалась в полной мере. Часто она была бессознательным явлением: семнадцатилетний кадет с перекошенным лицом и чуть ли не со слезами на глазах рвался с нагайкой в руках запороть заподозренного в партизанстве человека. Для этого кадета, как и для партизана-обывателя-большевика, одинаково неведомой областью были столкновения капитализма с марксизмом, человека с государством, Бога с марксистскими полубогами, идеализма с материализмом. Неудержимый приступ садизма у мальчика не является еще объяснением и оправданием. Нет, этот мальчуган просто участвовал в братоубийственной, идеологической вражде, бился в ее лихорадке, оставаясь совершенно в стороне от вопросов добра и зла. Все легко объяснялось им самим и его окружением ревностным отношением к службе «стойкого национально мыслящего бойца».
Подобных объяснений было много. Жестокое самодурство Унгерна, например, оправдывалось тем, что в нем-де воскресал образ императора Павла и мальтийского рыцаря, искореняющих зло, даже если это искоренение порождает новое зло.
Все это были грозные знамения апокалипсического века. Жестокость проявлялась одинаково и белой и красной стороной Гражданской войны. Разница была лишь в том, что, в отличие от коммунистической стороны, где террор сверху являлся широко принятым и узаконенным оружием борьбы, в белоповстанческих отрядах террор в большинстве случаев проявлялся случайно отдельными лицами. Настоящие лидеры Белого движения, как правило, не применяли террора, как законного оружия борьбы[150].
Высшее командование зачастую не знало, что творилось в различных разведках и контрразведках, где любители битья и пыток усердствовали в жестокости и садизме. Но незнание не исключает наличия вины. Последняя мировая война выдвинула принцип виновности, по которому командующий является ответственным за все то, что совершается его подчиненными. По этому принципу тягчайшая вина лежала и на атамане Семенове.
Участие атамана Семенова в Белом движении было незадачливо. Приказом № 67 адмирал Колчак в октябре 1918 года объявил его изменником и отрешил от всех занимаемых должностей с преданием военному суду. Ему ставилась в вину задержка боевого снаряжения и вооружения, идущего с востока на сибирский фронт, и бунт против существовавшего в стране государственного строя. Обвинение – в связи с решающими действиями на фронте – было чрезвычайно серьезным.
С первого дня основания семеновского отряда японские военные деятели стали играть немалую роль при его штабе. Одним из первых приставленных к его штабу были майор Куроки, отлично владевший русским языком, и представитель военной миссии полковник Курасава. Позже атаман Семенов был связан с представителем японского правительства, полковником Иссоме, а когда вопрос коснулся создания в Приморье буферного белого государства – с начальником штаба японских оккупационных войск, генерал-майором Танака и командующим Квантунской армией генералом Такаянага. В планируемом японскими властями государстве на территории Сибири атаману Семенову предназначалась роль номинального главы.
Выбор союзников у атамана Семенова был ограничен. Его попытка связаться с американским военным командованием закончилась лекцией генерала Грейвса о человеческой морали:
«13 ноября 1919 года начальник штаба генерала Розанова, Семенов-Мерлин сообщил мне, что „казаки хотели бы предать забвению прошлое и установить с американцами дружественные отношения“. Он сказал мне, что Семенов посылает ко мне человека и надеется, что я приму его для переговоров… Я ответил, что приму представителя Семенова, но что он должен знать, что я не намерен ничего делать вместе с убийцами.
Представитель Семенова прибыл и заявил, что подчиненные атамана Семенова совершали всевозможные темные дела, о которых сам атаман Семенов ничего не знал, и которые никогда бы не одобрил. Когда Семенов узнал об этом, он предал суду и казни участников этих преступлений. Представитель Семенова просил моего совета относительно курса, который следовало бы вести в будущем. Я ответил следующее: „Мой единственный совет Семенову – исполнять всем известные законы морали о добре и зле. Семенов и все его люди знают, что все то, что было совершено им и его войсками, не может быть оправдано в Соединенных Штатах. Хотя мы и не собираемся читать наставления русским, как им поступать, мы считаем своим правом отказываться от каких-либо сношений с русскими, нарушающими законы морали“»[151].
Вначале генерал Хорват, управляющий Китайско-Восточной железной дорогой, обещал помощь атаману Семенову, но ориентация последнего на Японию заставила генерала взять свое обещание обратно. Позже, касаясь этого периода, Хорват отметил: «Да простит мне Бог, что я решил поддержать Семенова». Подобное же отношение к атаману Семенову было и со стороны военачальников из армии генерала Каппеля.
В январе 1920 года, накануне своей гибели, адмирал Колчак подписал приказ в Нижнеудинске о передаче атаману Семенову «всей полноты верховной власти на территории Российской восточной окраины»…
Но территория эта быстро таяла. С падением правительства адмирала Колчака и отступлением с фронта в Забайкалье усилилось партизанское движение. Большевики успешно сыграли на недовольстве населения, вызванном отдельными семеновскими начальниками. В ноябре 1920 года семеновские части оставили Забайкалье и перешли в Маньчжурию. За три месяца до этого Семенов передал всю гражданскую власть в крае (от всей территории «Российской Восточной окраины» осталось только Приморье) Народному собранию, сохранив за собой командование войсками.
Ставка атамана Семенова была переведена в Гродеково, небольшое местечко, по сравнению с которым Чита казалась столицей. Но все же это была ставка: штаб, личный конвой, остатки войск. Даже существовала казна, несколько ящиков из золотого фонда Омского правительства, перехваченных при отправке его в Русско-Азиатский банк в Шанхай.
Имя атамана Семенова по-прежнему фигурировало в замыслах японского военного командования на Дальний Восток и Западную Сибирь.
В декабре, после попытки атамана Семенова произвести переворот в Приморье, военачальники Сибирской армии, генерал-лейтенант Вержбицкий, генерал-майор Петров и командиры 2-го и 3-го корпусов, генерал-майоры Смолин и Молчанов, отказались признать его главой Белого движения. Атаману Семенову ничего не оставалось, как покинуть Приморье.
Так закончился первый акт действия, в котором атаман Семенов выступил в ответственной роли вождя антикоммунистического движения.
В нормальное время он командовал бы Нерчинским полком, в котором начал службу, вышел бы в отставку в чине генерал-майора и доживал бы век в почете и уважении своих станичников. Но судьба избрала для него другой путь.
Генерал-лейтенант в тридцать лет, Верховный главнокомандующий и глава Белого движения, кавалер ордена Святого Магомета, преподнесенного ему Высшим Арабским сенатом в Аравии, посвященный в рыцари Святого Гроба Господня иерусалимским патриархом Дамианом, пожалованный шкурой Белого бобра и грамотой и поэтому равный среди монгольских князей, «правитель Сибир-Го» в планах японского военного командования, атаман Семенов в эмиграции считал себя законным главой Белого движения.
В агрессивных замыслах Японии атаман Семенов играл значительную роль. Японский депутат Киюосе Ичиро заявил в парламенте, что за период от декабря 1918 по февраль 1920 года генерал Танака израсходовал 21 110 000 иен на поддержание Белого движения, и главным образом атамана Семенова и его отряда.
Касаясь этого трагического периода, атаман Семенов позже отметил: «Гражданская война в России дала много Пожарских, но очень мало Мининых».
Был ли атаман Семенов Пожарским или нет, точно установит история. В те дни было не до истории, хотя сам по себе возникал вопрос о доле участия современных Пожарских и Мининых в крушении Белого движения. Доля атамана Семенова оказалась немалой.
С сентября 1921 года начался эмигрантский период скитаний и гонений. Семенов сперва перебрался в Китай и обосновался на Международном сеттльменте, но под давлением властей вынужден был переехать во Французскую концессию. Там некто Нахабов произвел покушение на его жизнь, был арестован, но освобожден на том основании, что «факт покушения не был доказан».
Не желая допустить политическую борьбу на территории Китая, консульский корпус предложил атаману Семенову покинуть город. Он выехал в Тяньцзинь и одно время скрывался в итальянской семье, куда его устроил командир итальянского батальона, знавший Семенова еще во время интервенции в Сибири.
В 1922 году, получив разрешение на въезд во Францию, Семенов выехал из Шанхая в Ванкувер по пути в Вашингтон, Нью-Йорк и оттуда в Европу. Не ожидая ничего плохого, Семенов этой поездкой навлек на себя много неприятностей. Начались они с того, что Американский легион и другие американские организации выступили с протестом против допущения его в Америку на том основании, что он «двоеженец» и что по его приказу были убиты американские солдаты.
На запрос по этому поводу от американских газетчиков Семенов заявил: «Если мне откажут в посещении США только потому, что я был разведен со своей первой женой, то это будет доказательство того, что в Америке нет разведенных людей. Что же касается рассказов о моем отношении к американским солдатам экспедиционного корпуса, то я могу доказать, что они пущены японскими и большевистскими агентами, чтобы сорвать мою миссию в этой стране и в Европе»[152].
В Вашингтоне Семенов навестил бывшего российского посла А.А. Бахметьева и «был рад узнать, что руководители политики США ясно представляют сущность большевистской власти в России, а потому не признают ее»[153].
В интервью корреспондентам американских газет он рассказал о тяжелом материальном положении почти четверти миллиона русских беженцев в Маньчжурии, Китае и Японии и обратился с призывом к американским благотворительным организациям оказать им помощь.
По прибытии в Нью-Йорк Семенов был арестован на Пенсильванском вокзале, но после внесения поручительства в 25 000 долларов был освобожден. Арест был связан с полумиллионным иском, предъявленным Семенову американской компанией Юровета, имущество которой было реквизировано в Сибири во время Гражданской войны.
Во время процесса по делу Юровета Семенову были предъявлены иски двадцати с лишним иностранных фирм. Еще будучи в Вашингтоне, ему «совершенно случайно удалось выяснить близость сенаторов Франса и Бора к советскому неофициальному представителю Сквирскому».
«Эти волонтеры армии Коминтерна, затевая процессы с фантастическими исками против меня, имели своей главной целью во что бы то ни стало задержать мой отъезд в Европу, ибо покровительство, которое мне оказал президент Франции господин Пуанкаре, истолковывалось ими как подготовка к моему выступлению на Генуэзской конференции с разоблачением планов Коминтерна. Наиболее активным сотрудником Сквирского оказался генерал Грейвс, который после прекращения гражданского процесса выступил как свидетель в уголовном обвинении меня в расстреле американских солдат в Забайкалье в период союзнической интервенции в Сибири.
Едва только выяснилось, что гражданский процесс должен закончиться в мою пользу, на сцену выступил мистер Бора, потребовавший назначения сенатской комиссии для расследования причин расстрела нескольких солдат в Забайкалье по моему приказу во время интервенции.
Комиссия эта была назначена, и в ней выступал со своими показаниями Грейвс, который, несмотря на то что давал показания под присягой, допустил в них явное и грубое искажение истины, превзошедшее даже измышления некоторых нью-йоркских газет.
Я легко опроверг все инсинуации Грейвса и доказал их лживость, что вызвало резкие выступления некоторых видных офицеров американской армии, потребовавших удаления его из армии, так как он опорочил себя ложной присягой»[154].
Американская печать придала процессу Семенова сенсационный характер. Генерал Грейвс не жалел красок, пороча Семенова, называя его «бандитом, не щадившим никого». Грейвсу вторил Смит, американский представитель Железнодорожной комиссии: «Семенова считали разбойником, действовавшим исключительно ради собственных интересов. Семенов не имел официального положения, и ни одна из держав не признавала его». Полковник Морроу, командовавший отрядом американских войск в Хабаровске, давал свои показания в телеграмме на имя государственного секретаря Хьюза: «Генерал Семенов трусливый и бесчестный враг Америки, воевавший против американских войск с помощью пропаганды и клеветы. Его подчиненные виновны в предательском убийстве американских солдат. Сибирский народ знал его как убийцу и разбойника; преступления его неописуемо бессердечны и не могут быть оправданы. Он величайшее чудовище нашего времени»[155].
Прокурор зачитал из отчетов конгресса от 2 апреля 1922 года заявление сенатора Эшарста, в котором Семенов был назван «бандитом, грабившим, истязавшим и расстреливавшим мирное население», причем тут же выяснилось, что это обвинение было основано на брошюре Краснощекова-Тобельсона, главы Дальневосточной республики[156].
В защиту Семенова тоже выступило несколько лиц. Аткинсон, представитель канадского Красного Креста, сообщил следующее: «Семенов оказал всевозможную помощь и охрану; сотни английских поездов с продовольствием проходили через его территорию, и ни один из них не был задержан, хотя у него самого была острая нужда во всем. Мы всегда считали его абсолютно честным и положительным. Я уверен, что обвинения против него ложны… Жизнь и имущество не только иностранцев, но и лояльных, законопослушных русских были совершенно неприкосновенны в руках атамана Семенова»[157].
Представитель атамана Семенова в Вашингтоне заявил, что у него имелись показания американских армейских офицеров, противоречащие показаниям генерала Грейвса.
Дэвид П. Бэрроуз, президент Калифорнийского университета, служивший старшим офицером при Американском экспедиционном корпусе в Сибири, дал письменное показание:
«Генерала Семенова не понимают. Генерал Семенов – человек, для которого смерть пустяк. Он один из немногих настоящих вождей-борцов, человек, для которого не существует страха. Я не собираюсь выступать в защиту Семенова, но не собираюсь и обвинять его. Он железный человек, неустрашимый, наделенный качествами вождя. Я верю, что искренне расположен к американским войскам и всегда был готов помочь им. Он делал все, чтобы заручиться нашей помощью, прежде чем принять помощь от японцев. Обвинение в убийстве американских солдат основано на недоразумении между адмиралом Колчаком и Семеновым.
Американцы охраняли западный сектор Сибирского пути. Семенову нужно было послать поезд через этот сектор. Американское командование настаивало на получении Семеновым согласия от адмирала Колчака. Семенов отказался. Он послал своих людей вперед, но они были остановлены нашей заставой. Начался спор, перешедший в огонь. Несколько американских солдат было убито. Почти все семеновцы пали под нашим огнем»[158].
В своем показании относительно обстрела эшелона Семенов заявил, что он отстранил от командования генерала Богомольца, а подполковника Попова, непосредственно ответственного за инцидент, отдал под суд, который приговорил его к расстрелу.
Несмотря на то что у обвинителей по гражданскому иску не было достаточных оснований и дело шло к оправданию Семенова, общественное мнение и пресса в Нью-Йорке продолжали третировать его как преступника. Компания, внесшая за него поручительство в 25 000 долларов, потребовала возвращения залога «из патриотических побуждений». У Семенова больше не было средств; попытки его защитников достать поручительство другой компании под залог драгоценностей его жены не привели ни к чему. Семенов был арестован и препровожден в тюрьму на Ладлоу-стрит.
После того как был проигран гражданский иск против Семенова, сенатор Бора запросил федерального прокурора в Нью-Йорке о возможности судить Семенова за убийство американских солдат в Сибири. Тот ответил, что Семенов не подлежит федеральному суду по обвинению в актах, совершенных вне территории Америки.
Защитник требовал освобождения Семенова из тюрьмы на том основании, что штат Нью-Йорк не имел права держать его в заключении по гражданскому иску, как и не имел права требовать залога в 25 000 долларов. На помощь атаману Семенову пришли Русское национальное общество и Союз единства России и внесли за него залог. В день освобождения Семенова перед тюрьмой собралась огромная толпа, устроившая ему исключительно враждебную демонстрацию.
Суд закончился в пользу Семенова, но все его планы были расстроены. Два с половиной месяца в атмосфере крайней враждебности, созданной людьми, стоящими на разных ступенях, от сенаторов до мелких бруклинских лавочников, стоили ему многого. Отложенные на путешествие в Европу средства были истрачены в Нью-Йорке…
В процессе Семенова дело шло о потере иностранного имущества в стране, объятой страшным пожаром революции и Гражданской войны, в котором погибли не только материальные богатства, но и сотни тысяч, если не миллионы людей. К гражданскому иску искусственно было привязано дело об убийстве американских солдат, по показаниям генерала Грейвса – двух, по показаниям полковника Бэрроуза – нескольких. Но здесь, в условиях совершенно мирного времени, нью-йоркские газеты пестрели описаниями самых невероятных преступлений, жертвами которых были сотни людей от младенческого до старческого возраста, и жертвами не психологического ослепления братоубийственной войны, а изощренных садистов, растлителей, хладнокровных убийц ради наживы и не менее хладнокровных убийц-подростков ради простого возбуждения. Эти преступления не беспокоили ни вашингтонского сенатора, ни бруклинского лавочника, устроившего с тысячами подобных ему самую враждебную демонстрацию человеку, которого они никогда в жизни не видели и с которым не имели никакого дела.
«Не нужно быть защитником генерала Семенова или событий, совершившихся в Сибири, чтобы отметить, что дикая демонстрация враждебности, проявленная огромной толпой при выходе из тюрьмы на Ладлоу-стрит, была одинаково недостойна как тех, кто ее устроил, так и города, в котором они живут»[159].
В конце июня 1922 года Семенов прибыл из Ванкувера в Иокогаму.
После нью-йоркской эпопеи ему пришлось провести три недели в госпитале в Нагасаки. Но обстоятельства снова заставили его выехать из Японии и вернуться в Китай, где он некоторое время жил нелегально в Тяньцзине. Там было совершено третье по счету покушение на его жизнь.
Дело получило огласку, и Семенову пришлось покинуть Тяньцзинь. Он перебрался в Циндао и жил там до тех пор, пока японские власти не заявили ему, что должны передать его китайским властям. Ему удалось воздействовать на них и добиться разрешения, как человеку без гражданства, на въезд в Японию, дав подписку не заниматься политической деятельностью.
В Японии он жил в полном забвении под фамилией Эрбени (одно из имен его полного монгольского титула) до тех пор, пока японские власти снова не выдвинули его на авансцену дальневосточного театра.
Возвращение Семенова в Китай совпало со временем, когда в Пекине маршал Чжан Цзолинь занял пост верховного правителя и когда генералиссимус Чан Кайши готовил свой Северный поход. Семенов предложил маршалу создать для него вооруженный отряд из русских эмигрантов. Впервые подобное предложение он сделал еще в 1919 году, когда с согласия адмирала Колчака он готовился формировать для Чжан Цзолиня конницу из монголов под командованием казаков.
В переговорах Семенова с Чжан Цзолинем принимал участие живший в Пекине на покое генерал Хорват. Участие Хорвата затянуло переговоры. Как человек, хорошо знавший дальневосточные дела, он догадывался, что предложение шло не столько от атамана Семенова, сколько от японского командования.
Поели гибели старого маршала атаман Семенов продолжал переговоры с преемником его маршалом Чжан Сюэляном, но тот «оказался не тем человеком, который был бы способен широко смотреть на вещи и сохранить в своих руках влияние и власть, доставшиеся ему в наследство от его мудрого отца»[160].
Затем опять наступил период бездеятельности, за исключением встречи с генералом Танака в 1929 году, который поведал Семенову, что когда он станет премьером, то направит деятельность японского правительства на осуществление давно намеченного плана отторжения Восточной Сибири от СССР и создания на этой территории «буферного государства». Танака обещал Семенову пост главы будущего дальневосточного правительства.
За исключением этих отдельных эпизодов, теневой период его жизни продолжался, сперва по различным местам эмигрантского скитания, затем в тихом пригороде Дайрена.
Оживление пришло в 1931 году, во время оккупации японскими войсками Маньчжурии. Семенов встретился с генералом Араки, которого знал еще с 1918 года, когда последний был начальником небольшой военной миссии в Харбине. Араки был одним из влиятельнейших проводников японской политики на материке Азии.
Встречи продолжались и в 1936, и в 1937 годах, когда Араки занял пост председателя Высшего военного совета Японии. Обычной темой обсуждения были замыслы Японии на Восточную Сибирь и Дальний Восток, в которых Семенову отводилась роль марионеточной фигуры. Летом 1938 года, незадолго до событий на озере Хасан, Семенов встретился в Дайрене с начальником японской Центральной военной миссии в Харбине, генералом Андо, который сообщил ему о готовящейся вооруженной диверсии в Приморской области, после чего должна был последовать оккупация Приморья. «Андо советовал мне в связи с этим принять необходимые меры для подготовки к войне белых эмигрантов»[161].
Тихий период жизни Семенова продолжался бы и дальше, если бы не события тридцатых годов, приведшие Азию к великой Тихоокеанской войне со всеми ее неожиданно фатальными последствиями для ее главных зачинщиков.
Вблизи Дайрена, в дачном поселке Какахаши[162] на берегу моря, у Семенова было две дачи, подаренные ему императором Пу И.
Какахаши утопало в садах, в соснах и вишнях. Прекрасный пляж привлекал к себе любителей купания со всей Маньчжурии и Китая.
На даче, прозванной Атамановка, Семенов жил со своей большой семьей, среди друзей и однополчан. Местечко Какахаши настраивало на мирную, безмятежную жизнь.
Но события, разыгрывавшиеся в Китае, не могли не нарушить это буколическое существование. Япония выходила на материк Азии, что предвещало немало потрясений. Атаман Семенов считал, что эти события в первую очередь отразятся на судьбе белых эмигрантов и что он, как человек долга, не может оставаться в стороне.
Из его непосредственного окружения, как и из политических недр дальневосточной эмиграции, шли постоянные напоминания, что война с большевиками не прекратилась, что она продолжает развиваться – даже если это развитие и происходит только на собраниях эмигрантских организаций! – что в Азии наступают новые времена и «близится освобождение родины под вашим руководством». Авторы этих посланий, страдая от внутриэмигрантских раздоров и отсутствия «четкой, бескомпромиссной линии», настойчиво напоминали атаману о необходимости «единого руководства под атаманским перначем»[163]. Они ссылались на речь полковника Комацу об установлении в Азии «нового порядка» и на ответную речь атамана Семенова, и переходили на придворную лесть: «Вы и полковник Комацу ясно и авторитетно указали путь для русской эмиграции Дальнего Востока. Все мы, идущие за вами, глубоко рады по поводу вашего исторического выступления».
Характерно, что стиль и дух эмигрантских посланий всецело гармонировал со стилем и духом речей и обращений кремлевских сатрапов по адресу своих владык! В них также пестрели такие выражения, как «ваше мудрое руководство», «как вы научили», «ваша инструктивная речь», «ваше историческое выступление». Сколок России – плоть от плоти и кровь от крови – русская дальневосточная эмиграция повторяла опыт, происходивший в Советском Союзе.
Неизвестно, что больше трогало Семенова в этих эмигрантских призывах: новый ли порядок, в котором ему могло найтись место, наподобие мест, занимаемых японскими марионеточными фигурами, как император Маньчжоу-Го Пу И и правитель «свободного» китайского правительства Ван Цзинвэй, или вера их авторов, что только он, атаман Семенов, может выправить эмигрантские дела и навести в них порядок.
Эмигрантским смутам отводилось в этих рапортах и докладах немало места. Со значительностью мировых событий указывалось, что атаман такой-то зарубежной станицы идет за атаманом Семеновым, а такой-то не идет, но пойдет, если получит особое приглашение; что в такие-то зарубежные станицы вошли враждебные элементы и что самолюбие такого-то войскового старшины страдает и не позволяет ему работать с таким-то, с другой же стороны, молодость и резкость характера такого-то сотника не должны препятствовать дальнейшему его продвижению по службе.
Подобные послания прибывали на тихую виллу атамана и нарушали установленный в Какахаши образ жизни. Они не могли не тревожить сердце человека, искренне верившего в то, что он продолжает вести активную борьбу. Он начинал оживать, забывать об изгнании и вновь мечтать о роли освободителя и об освобожденной родине.
Эти послания заставляли его чаще поглядывать на фотографию, где он был запечатлен в расцвете своего величия – если так можно выразиться о довольно скромном и простом человеке! – в мундире с генерал-лейтенантскими погонами, с двумя офицерскими Георгиевскими крестами, опиравшимся на эфес шашки, немного грузный, с лицом, словно вылитым из фарфора, с густыми, чуть закрученными кверху усами, с напущенной на высокий лоб челкой полуказачьего-полунаполеоновского образца.
Поток посланий шел от частных лиц и организаций, включая такие эфемерные, как Объединение российских организаций нового порядка, созданное по инициативе прояпонски настроенных членов Союза дальневосточных организаций, Российского фашистского союза и Союза приамурских эмигрантов. В посланиях Объединения пространно говорилось о «новом порядке», под которым понималась не только Япония в руководящей роли в Азии, но и Япония в смысле грандиозной идеи «Крыши о восьми углах», под которой должен был бы упрятаться если не весь мир, то все то, что останется от него после того, как Гитлер высечет себе гранитный тысячелетний рейх.
Эти послания радовали не только атамана Семенова; они приходились по душе и японскому военному командованию, с которым он поддерживал тесную связь в движении за «новый порядок» в Азии.
Другое дело, что, строя «новый порядок» на железной руде Маньчжурии, Индии и Малайского полуострова, на меди Индокитая, на нефти голландской Ост-Индии, на олове и каучуке Малаев, Япония могла просчитаться и не угодить всем из сотен миллионов прибранных к рукам граждан. Но в увлечении величайшей в истории Японии экспансией никто не думал о недовольных, а временные лишения и необходимость жертвовать казались незначительными по сравнению с тем, что сулило будущее.
Атаман Семенов и прояпонски настроенные эмигранты не требовали для себя ничего особенного от строителей «нового порядка». Никаких расходов, связанных с содержанием эмигрантских организаций прояпонского толка, Япония вообще не несла. Бюро по делам российских эмигрантов, как и подобные ему организации, не только окупали полностью себя, но и успешно занимались поборами среди неяпонского населения на японскую армию и флот. Содержание некоторых лиц из среды эмигрантов, таких как атаман Семенов, шло из особых ассигнований, которые должны были бы покрыться с лихвой в будущем.
В окружении атамана Семенова не придавалось особого значения тому, что ряд прояпонских организаций существовал только в воображении предприимчивых эмигрантских политиканов, искавших для себя командных высот. Расплодившиеся атаманы зарубежных станиц, начальники различных отделов и союзов и просто не в меру честолюбивые и своенравные люди чуждались рядовой работы и поэтому делали все возможное, чтобы их голоса были слышны не только в безмятежном Какахаши, но и в соответствующих японских учреждениях.
В увлекательном процессе установления «нового порядка» сомнительные и явно мнимые величины из эмигрантского мира находили легко себе применение. Их невзыскательные в выборе патроны не требовали от них ничего другого, кроме как шагать в ногу в общем марше событий.
В окружении атамана Семенова строились политические прогнозы в соответствии с линией «нового порядка». В докладных записках указывалось, что японское движение не должно ограничиваться занятием Маньчжурии, а должно распространиться на северные провинции Китая и Монголию, хотя ко времени подачи этих записок японское командование уже сидело прочно в Шанхайгуане и Жэхэ.
Японским завоеваниям в Китае отводилось место прелюдии к разрешению российского вопроса, вначале на Дальнем Востоке, а затем на всем пространстве России. Разрешение это предполагалось следующим образом: Япония должна или добиться мирным путем согласия советского правительства на снос дальневосточных укреплений, увод войск и создание «буферного государства», или принудить советское правительство продать Японии или Маньчжоу-Го на условиях, на каких некогда Аляска была продана Америке.
В одной из докладных записок даже указывалась, что «переговоры об этом ведутся одновременно в Москве и Токио». Переговоры велись, но они касались продажи КВЖД Японии.
Проводилась мысль, что разрешение российского вопроса не остановит движение Японии в Северном Китае, «ибо основной задачей Японии являлось прежде всего образование Великой Тихоокеанской империи, первым шагом для которого являлось слияние Маньчжоу-Го, Монголии и Северного Китая в одну державу под скипетром императора Пу И».
Японской дипломатии оставалось добиться от гоминьдановского правительства пересмотра его внешней политики и установления японского политического влияния в Нанкине, а экономического – в плодородной и промышленной зоне реки Янцзы.
Авторы записок допускали возможность отказа со стороны нанкинского правительства пойти по намеченному Японией пути, что должно было играть на руку японской политике, так как тогда можно было бы активными выступлениями принудить Нанкин пойти на соглашение.
Подобное соглашение обусловливало пересмотр китайско-советских взаимоотношений. Возможность тайного соглашения Нанкина с Москвой серьезно беспокоила Токио, и он готов было пойти на многое, чтобы только не допустить или расторгнуть его.
Китай должен был бы согласиться без всякого промедления. При наличии готовности нанкинского правительства пойти навстречу Японии, совершенно незачем было японскому правительству предпринимать решительные действия против Китая, тем более что генералиссимус Чан Кайши склонен был делать ставку не на Англию и Америку, а на Японию.
Со своей стороны и японское правительство должно было убедить националистический Китай в преимуществах установления незыблемого японо-китайского фронта и полного сотрудничества во всех делах.
Стратеги атаманского окружения строили планы и в отношении Южного Китая. Они считали, что деятельность Англии в Нанкине была направлена против японских интересов в Китае, и указывали на необходимость противодействия со стороны японских военно-морских кругов в Южном Китае. Возможные беспорядки, вызванные этим среди населения провинции Узень и района Омой (Сарынь), дали бы повод Японии высадить там десант под предлогом защиты японских интересов. Для успешного развития японского движения на юг указывалось на необходимость захвата контроля Ханькоу-Кантонской железной дороги и портов Южного Китая. Кроме того, Япония должна была не только установить наблюдение за английской военной базов в Гонконге, но и в противовес ей создать свою базу в южной части Тихого океана.
Подобные политические выкладки и прогнозы направлялись в штаб атамана Семенова, нарушая идиллию дачного местечка Какахаши. Атаман Семенов тщательно штудировал их, накладывая резолюции, и думал о том, что жизнь его выходит из теневой стороны на простор, на новое, широкое поле деятельности, к строительству нового мира.
Пока в сентябре 1939 года в Москве умышленно затягивались переговоры Генерального штаба Советского Союза с Генеральными штабами Англии и Франции по поводу мер обезвреживания растущей мощи Германии, Молотов и фон Риббентроп тайно вырабатывали детали полюбовного соглашения между нацистской Германией и СССР…
В политическом окружении атамана Семенова рассматривали сталинско-гитлеровский альянс всерьез и принимали его на веру. Настолько была сильна их вера в непогрешимость Гитлера, что все, что бы он ни делал, рассматривалось через призму национализма – чьего, совершенно не важно! – ради установления нового порядка в мире и искоренения коммунизма. Заблуждение доходило до абсурда. Совершенно всерьез обсуждалось, что Сталин неспроста пошел на этот альянс, так как только таким образом он мог вывести Советский Союз на национальный путь и привести его к России. Воображение дальше не шло: к какой России – императорской или фашистской? Но никаких сомнений не было в том, что в этой России атаману Семенову и его окружению отводилась руководящая роль. Неспроста время от времени атаман Семенов ронял слова, что кто-то с ним уже вел переговоры и что эти кто-то могли быть только из Советского Союза.
Политическая ворожба семеновского окружения продолжалась. Как на одно из многих вариантов развития советско-нацистского альянса указывалось, что он предоставит Гитлеру возможность использовать советскую военную мощь для борьбы против Англии. На этих предпосылках строились особенно глубокомысленные политические расчеты, которыми обязательно должен был воспользоваться атаман Семенов, не столько для того, чтобы укрепить себя в положении младшего партнера Японии, сколько для того, чтобы подсказать ей возможность умелого использования обстановки. Никто из авторов докладных записок не сомневался в том, что их стратегические и тактическое упражнения читались сперва в разведывательных отделах Квантунской армии, японских военных миссиях, а затем уже доходили до атамана Семенова.
Такое положение, по мысли авторов записок, давало возможность атаману Семенову возглавить антикоммунистическое движение на Дальнем Востоке путем создания плацдарма в Монголии и выступления белоповстанческих сил в Приморье.
Число русских эмигрантов, проживающих в Маньчжоу-Го и в Китае, определялось тогда в 150 000 человек, из которых в первую очередь предполагалось сформировать казачий корпус в 25 000 человек.
Атаман Семенов считал, что по его первому зову к нему примкнет по меньшей мере 100 000 монголов. Кроме того, упорно держался миф, что при первом звуке трубы под атаманский пернач встанут неисчислимые ряды казаков-добровольцев.
Что касается монголов, то еще можно допустить, что призыв атамана Семенова, получившего от Хутухты Ламы титул монгольского князя, мог бы найти отклик. Но с 1921 года Монголия была под зорким наблюдением советских властей, готовящих ее для будущей роли вассала.
Монголия всегда занимала большое место в планах атамана Семенова, как и в получаемых им докладных записках.
В одной из записок упоминалось письменное завещание умершего в 1932 году Бай Ламы, призывающее монголов идти за атаманом Семеновым для создания независимого монгольского государства. Монголы почитали Бай Ламу святым еще при жизни и чтили его заветы. Пренебрежительное отношение к его личности вызывало у монголов возмущение и нередко приводило их к открытому восстанию. В 1935 году монголы воспротивились попытке японских агентов, в особенности полковника Доехала, поднять обще монгольское движение, так как оно расходилось с завещанием Бай Ламы. На этом же основании монголы казнили полковника японской разведки Мацой.
В Монголию тем не менее просачивалось японское влияние, причем конечной целью движения была независимость, но на японский лад. Монгольское независимое государство должно было стать буфером между Маньчжоу-Го и СССР. Ему отводили и другую необыкновенную роль – стать приемной матерью для русской эмиграции на Дальнем Востоке, дав этим возможность последней сыграть руководящую роль в культурном и экономическом развитии страны. Судьба русской эмиграции ставилась в прямую зависимость от парадоксального вывода, что пакт Молотова – Риббентропа выводит Советский Союз не только на путь национализма, но и на разрыв с Коминтерном и отказ от задач мировой революции и коммуникации всего мира. При наличии такого идеалистического оборота дела российская эмиграция перестает быть врагом СССР. Советская же Россия «примиряется с положением в Монголии и этим заслуживает доверие русской эмиграции, что приводит к установлению взаимной дружбы».
В действительности же Советская Россия была далека от такого евангелического разрешения вопроса. Советские политики подбили молодых монголов на переворот еще в декабре 1924 года и, провозгласив Монгольскую Народную Республику, оказали ей сомнительную честь стать первым малым спутником в кремлевском созвездии. В 1945 году, пользуясь слабостью Китая, СССР заставил его отказаться от всех притязаний на Монголию.
Железнодорожный вокзал в Харбине
Сотрудники КВЖД у депо в Харбине
Поезд КВЖД
Станция Маньчжурия КВЖД
Правление КВЖД в Харбине
Железнодорожное собрание (клуб) КВЖД в Харбине
Сунь Ятсен
Чан Кайши
Чжан Сюэлян
Мао Цзэдун
Адольф Абрамович Иоффе, советский посол в Китае в 1922–1923 гг.
Лев Михайлович Карахан, советский посол в Китае в 1923–1926 гг.
Василий Константинович Блюхер
Атаман Григорий Михайлович Семенов
Атаман Г.М. Семенов в эмиграции
Генерал Фаддей Львович Глебов
Генерал Владимир Александрович Кислицын (фото времени Первой мировой войны)
Отряды атамана Семенова
Атаман Г.М. Семенов и два казачьих офицера
Михаил Алексеевич Матковский
Константин Владимирович Родзаевский
Генерал Алексей Проклович Бакшеев, лидер Дальневосточного союза казаков, начальник Бюро по делам российских эмигрантов (в советской тюрьме после ареста в 1945 г.)
Николай Андреевич Мартынов
Банкет Дальневосточного союза казаков
Банкет Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи (БРЭМ), 1934 г. Сидят: второй слева К.В. Родзаевский, в центре (четвертый справа) генерал Л.Ф. Власьевский, рядом с ним Акикуса Сюн
Император Пу И
Документ, составленный в Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи
Вид Харбина
Коммерческое училище в Харбине
Харбин. 1920-е гг.
Собор Святого Николая в Харбине
Торговый дом Чурина в Харбине
Харбин. 1930-е гг.
Харбин, Китайская улица. 1930-е гг.
Рикша в Харбине
Русское кафе в Харбине. Конец 1920-х гг.
Музей Общества изучения Маньчжурского края
Русские барышни с японским приятелем у вокзала в Харбине
Японии удалось проникнуть вглубь Китая, но ни удержать его, ни выйти из него она уже не могла. Японское командование решило создать в Китае марионеточное правительство наподобие Маньчжоу-Го, которое было бы ответственно за новый порядок. Возглавить прояпонское правительство был приглашен небезызвестный Ван Цзинвэй.
Поиски союзников на Дальнем Востоке были ограничены условиями, в которых был заинтересован атаман Семенов: в предоставлении ему моральной и материальной помощи, оборудования, снаряжения, оружия. Были нужны средства, и средства большие. Не менее важным условием являлось согласие японского военного командования, как и самого Токио.
Идеальным положением была бы еще уверенность в том, что, согласившись начать антикоммунистическое движение, Япония сделала бы это не ради собственных интересов, а ради русской эмиграции на Дальнем Востоке и всего Белого дела.
Уверенности этой у атамана Семенова не было. За долгие годы сотрудничества с японскими властями он не мог не понять, что преследовали только свои цели, и были заинтересованы только в расширении своих владений, а не в антикоминтерновском пакте, оси Германии и Италии и трафаретных лозунгах о «священной борьбе против коммунизма». Все это Японии было нужно только как побочные средства в создании великого Ниппона в построении над Азией «Крыши о восьми углах», хотя и тогда можно было видеть, что это громоздкое сооружение покоилось на песчаном фундаменте.
Семенов вспоминал о многих выступлениях японского командования, обычно мешавших проведению всего, что не играло им целиком на руку. Он невольно сравнивал свое положение с положением неискушенного в политике молодого Пу И, которого политические махинаторы Японии посадили на декоративный трон Маньчжоу-Го, и испытанного в сложной политической борьбе Ван Цзинвэя, которого Токио готовил на не менее декоративное место прояпонского главы Китая.
Атаман Семенов знал, что и для него готовилась подобная роль, если бы обстановка сложилась так, что Япония вышла бы за Уссури и Амур для отторжения российских владений. Его неспроста окружали заботами, поселили его в отличном доме, подаренном ему по распоряжению японских советников правителем Пу И. Ему не мешали работать, поскольку эта работа способствовала интересам Японии. Выдавали даже некоторые средства. (Атаман Семенов жил в стесненных обстоятельствах и при каждом удобном случае перезакладывал свою вторую дачу. У него были различные коммерческие дела, вроде операций с каменным углем, обычно заканчивавшиеся провалом. Для проведения их он должен был каждый раз спрашивать разрешения у японских властей, которые говорили ему: «Зачем вам деньги? Вы получаете достаточно»).
И все же ему не доверяли полностью. К нему в качестве наблюдателя был приставлен некто Нива Павел Михайлович, по рождению уссурийский казак, женатый на японке и ставший японским подданным. Обо всем, что происходило у Семенова в доме, Нива докладывал в японскую военную миссию в Дайрен.
Атаман Семенов хорошо понимал специфическую обстановку Дальнего Востока, чтобы мечтать о свободе действий. Но он жил в один из увлекательнейших периодов, встречался с влиятельными людьми. Он был одним из действующих лиц на огромной арене, на которой строился мир, рассчитанный на величие и долговечность. Можно ли упрекнуть атамана Семенова в политической близорукости, если полмира обманывало себя в расчете на вечные империи и тысячелетние рейхи! Семенов был участником сложной драмы, охватившей сотни миллионов жизней, драмы, которая должна была привести к грандиозным изменениям не только географические карты, но и состав народов Азии.
Все, казалось, шло по плану. Говорили о войне, но, как это бывает обычно, войны не ждали. Япония приближалась к апогею своего национального расцвета. У нее было все: могущественная армия, хорошо развитая военная промышленность, высокий дух, готовность народа жертвовать ради создания великого Ниппона. Китай, казалось, был обречен на неизменную неурядицу и смутные времена. Советский Союз выходил на путь соперничества с гитлеровской Германией.
Тридцатые годы были годами непомерного роста национализма: из седого прошлого Муссолини восстанавливал великую Римскую империю, Гитлер строил свой Тысячелетний рейх, Япония возводила над Азией «Крышу о восьми углах».
Сороковые годы стали годами испытаний. Затем фатальный для оси Берлин – Рим – Токио 1945 год, не только военное поражение и потеря искусственно созданных империй, но и полнейший крах Германии и Японии.
В 1939 году Ван Цзинвэй окончательно порвал с Чан Кайши и принял предложение Японии занять пост президента прояпонского нанкинского правительства. В своем приветствии по этому случаю атаман Семенов писал Ван Цзинвэю: «В эти блистательные великие дни, когда в Восточной Азии в сердцах людей сверкающим пламенем начинает возгораться надежда на победу над коммунизмом и надежда на его полное истребление, я, атаман Семенов, считаю своим национальным долгом и величайшей радостью обратиться к Вашему высокопревосходительству с почтительнейшими словами поздравления от всех русских людей, живущих в странах Дальнего Востока, непрестанных борцов против Третьего интернационала».
Дальше он писал, что в тяжелые дни испытаний вооруженной борьбы против коммунизма в России судьба наложила на его плечи священный долг завершить борьбу против Третьего интернационала. Он указал на принятие законной власти от адмирала Колчака и, упомянув, что Ван Цзинвэй принял ее от Сунь Ятсена, провел историческую параллель, не без расчета получить признание.
«Я, атаман Семенов, как большинство русского народа, живущего на Дальнем Востоке, был рожден на его территории, и нам больше, чем кому бы то ни было, понятны стремления лучших людей Востока в установлении Нового порядка в Азии… Я, атаман Семенов, и весь русский народ со мной оценивает, что Ваше ведение Китая – великое дело, и мы ожидаем, что Вы поведете нас, Ваше высокопревосходительство, к великой борьбе против Третьего интернационала. Я и весь русский народ со мной будем призваны Вами, и мы знаем, что Вы не сомневаетесь в нашей энергии и способности, которые мы дадим приходу Священной войны. Известие, что Вы взяли бразды правления в Китае в свои руки в эти трагические дни истории, наполнило наши сердца радостью и надеждой, так как только Вы, национальный воин и вождь, понимаете все глубокие трудности процесса борьбы за национальное существование для нас, оставивших свою родину и получивших такое сердечное гостеприимство в великом Китае, и надеждой, потому что с Вашим именем я и все русские связывают представление, что Вы не остановитесь и приведете Ваши планы и цели к удачному завершению. Вот почему и ярок тот энтузиазм всех русских антикоммунистов по случаю известия, что Вы, Ваше высокопревосходительство, стали главой национального правительства Китая…»
Если не приходится сомневаться в искренности чувств атамана Семенова, то нельзя отказать ему и в простоте политического мышления. С другой же стороны, атаман считал свой расчет верным: Япония восходила к зениту своей славы, Чан Кайши, казалось, был обречен на забвение, отсиживающиеся в Яньане китайские коммунисты еще не могли найти себя. Единственной реальной силой в Азии оставалась только Япония.
Простодушие атамана Семенова и его политическую неискушенность следует приписать его вере в то, что главной целью нового движения в Азии являлась борьба против Третьего интернационала. Размышляя в тени садовой беседки о «новом порядке» и строившейся империи, атаман Семенов представлял их покоящимися на евангельских началах добра и справедливости, на утопических основах очищенного и обеленного рая, в котором после изгнания из него коммунистов и деятелей Третьего интернационала наступит праведная жизнь.
После соответствующей подготовки атаман Семенов перешел к изложению того, что являлось главной сутью его пространного обращения: «К моему сожалению и всех моих сотрудников и подчиненных, самым слабым местом антикоммунистического фронта является подготовка или, другими словами, слабая кооперация наций в этой борьбе, то есть китайские бойцы идут по своему собственному пути, по своему пути идут японские, а русские антикоммунисты, не имеющие своей собственной территории, предоставлены сами себе, что ослабляет борьбу на 90%».
Он указывал президенту на недостаточную информацию антикоммунистического характера на китайском языке, на тысячеверстную границу Китая и России, которую следовало бы использовать в подготовке китайского населения к борьбе против разрушительных идей коммунизма. Он указывал на необходимость создания при нанкинском правительстве особого японо-китайско-маньчжурско-русского антикоммунистического департамента, национального союза главных представителей наций, строящих «новый порядок» в Восточной Азии. Такой политический департамент, писал он, дал бы возможность, не теряя времени, заняться пропагандой и агитацией и достичь хороших результатов.
Ссылаясь на слабую осведомленность, а то и полное отсутствие ее среди высших чинов китайского правительства относительно советской международной политики, Третьего интернационала и исходящей от них опасности, атаман Семенов указывал на крайнюю необходимость введения дополнительных курсов в китайских военных школах по изучению Советского Союза, его военного и экономического положения и возможных участков войны. Семенов шел дальше Советов и предлагал предоставить в распоряжение военного министра Нанкина своего офицера Генерального штаба.
«…Полное знание врага и точное изучение его сил могло бы дать возможность возглавляемому Вашим высокопревосходительством правительству принять безошибочное решение. Присутствие же русских инструкторов в военных учреждениях будет способствовать дальнейшему развитию этого знания, так как они могут дать абсолютную точность во всех деталях военно-экономической разведки».
Атаман Семенов дальше указывал, что русские антикоммунисты в эмиграции непрестанно «культивируют дух жертвенности и готовности» и по первому зову станут в ряды бойцов с оружием в руках. За годы эмигрантской жизни и в борьбе за существование русские эмигранты изучили многие технические отрасли, что должно было бы помочь Китаю в его борьбе с коммунизмом.
Уверенность атамана Семенова не оставляла его и дальше. Он писал:
«В случае решения национального правительства Китая в целях борьбы с Третьим интернационалом призвать для этой священной войны русских антикоммунистов, я беру на себя смелость утверждать перед Вашим высокопревосходительством, что русские на Дальнем Востоке не только могут выставить фактические войска, как полки, батареи, танковые дивизии, но и научно-военных экспертов высокого класса, химиков, электротехников, радиоспециалистов и т. д.
Я считаю, что работа должна идти в трех направлениях:
1. Японо-китайско-маньчжурско-русский отдел политической пропаганды;
2. Курсы военно-экономической разведки при китайской Военной академии;
3. Курсы военной администрации при китайско-русском департаменте.
Эта работа будет всеобъемлющей и необходимой для взаимной деятельности китайских вооруженных сил и русских антикоммунистов в общем фронте против Третьего интернационала».
Неизвестно, каков был ответ Ван Цзинвэя на государственный проект атамана Семенова, и был ли вообще какой-либо ответ, кроме возможного утверждения японских властей, что красноречивое послание атамана передано по назначению.
Так как вся корреспонденция атамана шла через японские власти, куда ее доставлял для просмотра Нива, то нет сомнения, что при составлении своего проекта Семенов учитывал это обстоятельство. Он мог искренне верить, что «новый порядок» создается исключительно для искоренения зла, идущего от Третьего интернационала. А если и не верил целиком, то по простоте душевной надеялся, что, получив от этого порядка много, Япония не пожалеет уделить кое-что для белой эмиграции.
В «государственном» проекте атамана Семенова не было ничего нового для японских властей. Через Бюро эмигрантов они отлично знали обо всех эмигрантских делах. Что же касается военной, экономической и социальной жизни СССР, то этим был занят большой отдел Квантунской армии.
Создание разведывательного русско-китайского отдела под руководством офицеров-эмигрантов не устраивало японские власти. Их не интересовала тесная связь даже тех ограниченных сил, что были в распоряжении атамана Семенова, с силами марионеточного правительства Ван Цзинвэя. Строя «новый порядок» в Азии и проповедуя его добродетельно-идеалистический характер, в Токио не доверяли ни тому ни другому.
Сталинско-гитлеровский альянс навел атамана Семенова на поиски новых партнеров войны против коммунизма. На фоне этого неожиданного альянса открылись возможности, которые нельзя было не использовать.
Неизвестно, кто на самом деле явился автором переговоров, которые предпринял атаман Семенов в 1939–1940 годах, сам ли он или политические руководители Японии. В начале переговоров был дан намек, что они исходят от лиц военной группировки, то есть Квантунской армии, военной миссии в Дайрене, военного министерства и Генерального штаба в Токио. В лучшем случае это могло быть полуправдой. Ведение этих переговоров, участие в них некоторых лиц, обстановка и характер невольно подсказывают, что они велись с ведома и разрешения японских властей, которые, однако, не придавали им никакого значения.
Весьма вероятно, что, достигнув к тому времени наибольшего успеха в Китае и вытеснив оттуда английское влияние и авторитет, Япония хотела подчеркнуть свое снисходительное отношение к Великобритании. В случае их успешного завершения, несомненно, поднялся бы престиж Японии среди народов Восточной Азии, и если бы Великобритания на самом деле стала ее младшим партнером в деле установления «нового порядка».
Переговоры атаман Семенов вел с «секретным представителем британского правительства», как в атаманском кругу нравилось называть английского адвоката Джона Р. Джонса из шанхайской фирмы «Эллис и Хайе». Джонс выступал как близкий друг британского военного министра, который, как заверял он, был заинтересован в успехе переговоров.
На переговорах атаман Семенов выступал как русский национальный вождь, близко связанный с японскими военными кругами. В начале переговоров было сказано, что группа влиятельных офицеров Квантунской армии ищет возможности избежать войны с Великобританией и США, дабы путем сближения с этими сторонами действовать против общего врага, СССР. Атаман Семенов не одобрял альянса Японии со сторонами оси – Германией и Италией, считая его роковой ошибкой, противоречившей интересам борьбы с коммунизмом. Наиболее выгодным он считал создание единого антисоветского фронта Японии, Англии и, возможно, Соединенных Штатов Америки.
Переговоры тянулись несколько месяцев в 1939–1940 годах. Атаман Семенов обычно приезжал в Шанхай в сопровождении неизменного Павла Нивы, который оплачивал его расходы, следил за ним, но в переговорах не принимал никакого участия. В качестве переводчика присутствовал Ю.А. Черемшанский, связующее звено между атаманом и Джонсом.
В переговорах обсуждались такие вопросы, как направленный против Великобритании договор дружбы Гитлера – Сталина; необходимость общего антикоммунистического фронта, отношения между Японией, Великобританией и Китаем.
Атаман Семенов доказывал, что ход развивавшихся международных событий в связи с началом новой мировой войны должен поставить Великобританию на путь соглашения с Японией. Только таким образом она может сохранить свои интересы на Дальнем Востоке. Договоренность этих двух стран дала бы возможность Японии закрепить свое положение в Китае и нанести удар по русскому Дальнему Востоку. Угроза со стороны Японии вынудила бы СССР удержать значительные силы на дальневосточной окраине, что – на чем особенно настаивал Семенов – лишило бы нацистско-советских стратегов возможности бросить Красную армию на Великобританию. Семенов дал понять Джонсу, что нацистские круги предлагали ему принять участие в совместном походе на Индию через Памир и Афганистан. Такое же предложение, повторенное притом три раза, делали ему и некоторые советские круги, но, как и в первом случае, он решительно отказывался от участия в подобной авантюре.
В докладной записке британскому агенту атаман Семенов подробно останавливался на этой фразе. На Ближнем Востоке, писал он, Советский Союз граничит с Турцией и Ираном на протяжении 5000 км. Кроме того, Красный флот должен нести охрану берегов Черного моря. Касаясь трудностей кампании по захвату бакинской нефти и операций на Северном Кавказе, Семенов считал, что Советский Союз был в состоянии выставить на этом участке до 600 000 человек, что потребовало бы со стороны союзников противопоставить армию в два раза больше. В случае захвата немецкой армией Кавказа, на что у них были все возможности при наличии лучших путей сообщения, Семенов считал, что союзники должны были занять выжидательное положение на Ближнем Востоке и сосредоточить силы для защиты пути на Индию и Афганистан. Попутно с этим союзники должны были подбить население Средней Азии на восстание против советского правительства, а уже затем выйти на север, к Семиреченской области, в направлении Семипалатинска и Барнаула, на пересечение Великого Сибирского пути.
Покончив с этим театром, не без расчета сыграть на слабых струнах Великобритании, Семенов еще раз подчеркнул заинтересованность наци-коммунистического альянса в историческом пути на Индию. Что же касается Дальнего Востока, то Семенов считал, что определенно выраженная антисоветская позиция и содружество Великобритании с Японией заставят СССР держать большую часть своих вооруженных сил вдоль советско-маньчжурской границы и в Приморье.
Семенов доказывал, что СССР уже ведет войну против английских интересов в Азии через свои дальневосточные ворота и что пора их наглухо закрыть. В Азии, подчеркивал он, необходимо проведение твердой политики, выразителем которой до сих пор была Великобритания, и совершенно нельзя проявлять слабость и нерешительность.
Он настаивал на необходимости войны против СССР на том основании, что советское правительство уже вело войну против западных стран. Объявление войны воодушевило бы русский народ на борьбу против советской власти, но для этого необходимо вначале заручиться согласием Японии на этот шаг, а уже затем пойти походом против коммунистического правительства СССР, как врага всего мира. Семенов предлагал закрыть блокадой Петропавловск, Охотск, Аян[164], Владивосток и Советскую Гавань, через которые поступало сырье не только для СССР, но и для Германии.
Но блокада тихоокеанских советских портов не была достаточной мерой, и поэтому было необходимо втянуть СССР в войну, чтобы отвлечь его от Германии. Для этой цели Семенов предлагал ряд одновременных оперативных действий, чтобы попасть в сердце Кузнецкого бассейна и в Новосибирск, в индустриальный центр Сибири.
Эти совместные действия дали бы следующие результаты:
1. Закрыли бы советские порты на Тихоокеанском побережье.
2. Прервали бы железнодорожное сообщение.
3. Парализовали бы деятельность Кузнецкого района.
4. Парализовали бы промышленные центры Сибири.
5. Закрепили бы большое количество советских вооруженных сил на Дальнем Востоке.
В заключение Семенов коснулся своей роли в этих операциях: «При согласии Японии на предложенные операции на Дальнем Востоке я мог бы начать их сам немедленно со своими людьми, с казаками молодого поколения.
У меня имеется аппарат для поднятия восстания внутри России при сознании, что в определенные моменты мне помогут прорваться японские войска, и при условии соглашения между великими державами о снаряжении моих войск и снабжении их всем необходимым.
В распоряжении антикоммунистического генералитета будут части монголов, о чем я достиг соглашения с монгольскими князьями в Монголии.
Я могу предложить все планы, разработанные моим штабом, но настоящим письмом я хочу привлечь внимание не только главной военной квартиры союзников, но и тех политических руководителей, которые могут оказать влияние на правительства, поддержкой которых в этом деле я хотел бы заручиться».
Атаман Семенов перечислял наличие вооруженных сил, имевшихся в его распоряжении:
1. Монгольская бригада из трех полков, составленная из монголов, забайкальских казаков и бурят, под командованием генерал-лейтенанта Уржина.
2. Две бригады забайкальских казаков в Трехречье.
3. Два военных училища, регулярное и казачье, в Харбине.
4. Полицейские пограничные отряды в Маньчжоу-Го до 2500 штыков.
5. Охранные отряды на концессиях и приисках.
6. Тяньцзиньский русский волонтерский корпус и военные курсы.
7. Кадры пехотных и кавалерийских полков и артиллерийских батарей.
Ответ Джонса на предложение атамана Семенова не носил определенного характера.
В 1939 году, во время начала этих переговоров, трудно было предполагать, что через несколько месяцев разразится Вторая Великая война и втянутыми в нее окажутся все страны, которыми в своих планах манипулировал атаман Семенов, но совершенно в иной группировке. Япония без всяких экивоков вышла на путь вытеснения из Азии иностранных держав, что прежде всего ударило по Великобритании с ее огромными капиталовложениями и жизненными интересами.
Указание Семенова на готовность Японии поделить сферу влияний в Китае не могло быть принято Джонсом всерьез, так как оно исходило от частного лица, всецело зависящего от японских властей.
Ни для кого не было секретом, что Япония завязла в Китае с 1937 года и была не в состоянии выпутаться своими силами без признания своего поражения, и поэтому старалась найти удобный выход, который сохранил бы ей в Азии лицо. Вряд ли накануне вступления в войну в Европе Великобритания хотела бы навязать на себя дополнительные обязательства в Азии. С другой стороны, Великобританию не могла не тревожить Япония, ее пламенная восприимчивость, с которой она следовала по пути Гитлера и сама выходила на великодержавный путь создания великой японской империи «высшей расы Ямата».
Ход переговоров шел на уровне, лишенном всякого веса и авторитета. Атаман Семенов нередко вспоминал, что первые деньги (300 000 рублей) на ведение антикоммунистической борьбы он получил от британского консула. Но положение в 1939 году значительно отличалось от положения в 1918 году.
Переговоры тем не менее велись. Кроме трех личных встреч Семенова с Джонсом, последнему было представлено несколько докладных записок. В одной из них сообщалось следующее:
«Япония решила поддержать Семенова, если Великобритания предпримет финансирование антикоммунистического движения из средств бывшего российского законного правительства адмирала Колчака, депонированных английским правительством. Как преемник адмирала Колчака по указу последнего от 4 января 1920 года, атаман Семенов заявлял на них права. Финансирование Великобританией предполагалось провести следующим образом: вначале отпустить средства на формирование Дальневосточной армии, созданной на добровольческих началах для антикоммунистической борьбы. После получения средств отряды атамана Семенова формируются на границах Монголии и Синьцзяна, уже захваченного советскими войсками.
После восстановления своего положения как главы российского правительства и признания его Японией Семенов начнет переговоры о передаче ему денежных вкладов адмирала Колчака в банках Великобритании. Пока же в счет их британское правительство ассигнует пять миллионов долларов на немедленное формирование вооруженных отрядов. В штабе атамана Семенова будет находиться глава особой британской политической и военной миссии. Армия атамана Семенова должна состоять из 100 000 солдат всех родов оружия и будет включать русских эмигрантов, монголов и прочих добровольцев.
Япония выдаст Великобритании гарантию на снабжение этой армии оружием; дальнейший вопрос о вооружении будет решен представителями Великобритании, Японии и атамана Семенова. После развития военных действий этими силами, правительство Маньчжоу-Го примет самое активное участие в борьбе с Красной армией и, если это окажется нужным, и с Германией.
Великобритании за ее помощь будет предоставлена, в добавление к особым привилегиям в Южном Китае, сфера влияния в Монголии, Синьцзяне и Сибири, причем это влияние разделит и Маньчжоу-Го.
В последней записке, помеченной «Совершенно секретно», было приписано, что «национально возрождающейся российской государственности важно иметь не абсолютный пресс со стороны Японии».
Переговоры не привели ни к каким положительным результатам. Три стороны их – атаман Семенов, японская военная миссия (в качестве немого партнера) и Джонс (неизвестно, уполномоченный на это или просто один из предприимчивых служащих британской разведки) – не ждали от них положительных результатов, а рассматривали как одну из фаз сложной политической игры.
Великобритания была сама накануне величайших событий. По договору о взаимной поддержке с Польшей она объявила войну Германии, вторгшейся в пределы своего восточного соседа. Выполнение международных обязательств ставило перед Великобританией вопрос о собственной судьбе. Опьяненная первыми успехами, Германия еще колебалась, куда направить свою динамическую силу: на Запад, в обход линии Мажино через проторенный путь захвата Франции – в Бельгию и Голландию, или на осуществление своего заветного стремления «марша на Восток».
Вмешательство в сомнительное предприятие атамана Семенова не сулило ничего положительного, прежде всего потому, что Япония следовала Германии в прямолинейном проведении ультранационалистической политики и установления расового превосходства.
Закулисное участие японских властей в этих переговорах мотивировалось, кроме чисто разведывательных соображений, желанием найти разрешение почти безвыходному положению в Китае. Это разрешение сводилось к принуждению Чан Кайши признать за Японией руководящую роль в Азии и стать младшим партнером в установлении нового порядка.
Но в японском сознании не укладывалось, что результатом политики Японии в Китае было не разъединение и разделение его на различные сферы влияния, не подчинение его установленному в Токио порядку, а сознательное объединение вокруг Чан Кайши. Вопреки своим задачам и целям, Япония явилась цементом, прочно связавшим различные элементы Китая в одно целое. Единственные, кто оставался в стороне от процесса национального слияния, были отсиживающиеся в Яньане китайские коммунисты.
Экспансия Японии на юг развивалась под знаменем освобождения народов Азии от англосаксонской гегемонии и белого империализма европейских и американских стран и предохранения их от коммунистического империализма. Японские научные институты занимались изучением ресурсов стран Азии, причем главным интересом были каучук, олово и свинец, железо и нефть – стратегические материалы, необходимые для войны. Блокада японским флотом Южного Китая причиняла огромный ущерб английской торговле, сведя на нет коммерческое значение Гонконга. С захватом острова Хайнань японское влияние проникло в Индокитай и дальше на юг, к богатым колониальным владениям Британии.
Захватнические действия Японии никак не увязывались с предложением о полюбовном разделе зон влияний в Китае на северную – японскую и южную – английскую, о котором упоминал Джонсу атаман Семенов.
Наибольшую шаткость в этих переговорах чувствовал атаман Семенов. Самый факт, что его всюду сопровождал Нива, не оставлял никаких сомнений в том, что Семенов был лишен какой бы то ни было самостоятельности. Он, вопреки рассудку, хотел верить в то, что Япония выходит на широкую арену политической жизни как защитница мира от воинствующего коммунизма. Он хотел верить в то, что японские власти еще считались с ним и признавали его главой белой эмиграции, способным начать антикоммунистическое движение.
Как бы иллюзорны ни были переговоры с полуофициальным представителем английского правительства, все же они невольно всколыхнули атамана Семенова и воодушевили новыми надеждами. Они придали его подневольному положению оттенок самостоятельности и значительности, что для него, привыкшего играть видную роль, само по себе являлось большой ценностью.
Значит, английское правительство еще признавало за ним влияние и авторитет, если вело с ним шанхайские переговоры и выслушивало его заверения об имевшихся в его распоряжении эмигрантских легионах и готовности бросить конницу на тамерлановский поход через пески Азии.
Ему самому совсем не казалось несовместимым, что, обсуждая мировые вопросы и способы их разрешения, он в своих замыслах и видениях не шел дальше Монголии и Забайкалья.
В одну из своих откровенных минут, блуждая между призрачностью и реальностью, он говорил:
«…Пока что мне не удается добиться от японцев, чтобы они поддержали меня, но все равно я им нужен. Ведь в случае войны с советчиками я могу создать целый корпус из русачей и рвануть через Монголию к Чите, к Байкалу. Корпус создать будет легко, кадры для него найдутся полностью… А там, шагнув через границу, мой корпус будет расти как снежный ком, накатывая на себя все большее число людей.
Если японцы отнесутся с недоверием к моему плану? Ну и пусть! Вы думаете, я для других не нужен? Предложу организацию отрядов англичанам где-нибудь в интересном для них районе, они ведь любители таскать из огня каштаны чужими руками… Моему предложению они будут рады»[165].
В действительности же его положение было более чем двусмысленным. С одной стороны, некоторые эмигрантские круги еще продолжали признавать его главой дальневосточной эмиграции и вождем Белого движения; японские военные власти, все еще обольщенные надеждами на отторжение российских дальневосточных владений, продолжали держать его при себе. С другой стороны – приставленный к нему в качестве опекуна и соглядатая полуграмотный уссурийский казак Нива; бесцеремонное чтение его писем и бумаг младшими офицерами дайренской военной миссии; покровительственное, подчас даже пренебрежительное отношение к нему старших японских офицеров.
Об этом двойственном положении рассказывает некто Жуков, служивший в японской жандармерии в Дайрене:
«…Атаман любит, чтобы около него крутились люди с деловыми намерениями, это поднимает его марку в глазах японцев, ему-то в его целях это интересно, но едва ли интересно для тех, кто зря тратит и время и деньги, надеясь, что атаман сделает что-либо для них. Вы знаете, атаман фигура большая только в нашем эмигрантском воображении, мы его делаем большим, а у японцев он такой, как и все остальные…
Раз прихожу в жандармское отделение и, к моему удивлению, вижу, в коридоре маячит атаман. Я к нему: „Что вы здесь ждете, Григорий Михайлович, не проходите к начальству?“ – „Вызвали, – говорит, – доложили, и вот уже с полчаса жду“. Ни начальство, ни один из жандармов к такому почтенному лицу никакого внимания: вызвали, и жди, обычная манера жандармов выдерживать в коридоре. Мне стыдно стало перед ним, говорю: „Проходите в нашу канцелярию и садитесь пока за мой стол“. Подаю ему стул, а жандармы на меня зверем смотрят, что, мол, не может подождать в коридоре? А они ведь его хорошо знают.
Вот вам и атаман и его значение в глазах японцев! И хоть бы был вызван по чему-нибудь серьезному, а то начальство его около полудня позвало, промариновав в ожидании часа два, а через пять минут он вышел из кабинета. Козыряет он своей большой связью с миссией, но и там он персона маленькая… У меня был случай убедиться, в миссии есть объяпонившийся казачок Нива-сан, так и тот имеет влияние и значение в миссии куда больше атамана.
…Японцам невыгодно давать атаману окрепнуть в материальном отношении, они предпочитают держать его на полуголодном существовании около себя, они его, конечно, подкармливают, но без их ведома он сделать ничего не может, даже выехать и то нужно специальное разрешение, да и едет он под присмотром жандарма или кого-нибудь из миссии. Вы обратили внимание, что и в Какахаши он живет под надзором? Против его дачи поселен японец специально для наблюдения за его домом… Атаман серьезного значения у японцев не имеет…»[166]
В условиях тяжелого цензурного пресса, установленного японцами в своих владениях, мало кто знал, что Тихоокеанская война приближалась к концу.
Газетные новости освещали события и ход войны в пристрастном и искаженном виде. Но росли слухи о потере японцами определенных позиций, захваченных ими в первые, победоносные дни войны. Время шло против Японии. Ставка на владычество в Восточной Азии была потеряна. «Новый порядок» доживал свои последние дни. Рушилась «Крыша о восьми углах».
Последние годы Тихоокеанской войны явились трагически-тяжелым испытанием для народа Японии, как и для народов, порабощенных ею. Эти годы сказались тяжело и на русской дальневосточной эмиграции.
Японскому командованию было не до атамана Семенова. Да он и сам чувствовал, что приближалось что-то непоправимое. Положение его значительно ухудшилось; смерть жены придавила его окончательно. Вокруг него – это был 1944 год – уже закручивалась петля, которая через два года должна была затянуться окончательно на Лубянке.
«…Атаману последнее время не везет. От него уже около года как отвернулись японцы, перестали верить ему. А тут он еще недавно совсем подорвал к себе доверие беседой с советским консулом Петровым, который подошел к нему выразить соболезнование по поводу смерти его жены… Это был пробный шар со стороны Петрова, а потом около атамана стали появляться люди, замешанные в работе с советскими… Одним словом, карьера Семенова при японцах закончилась»[167].
Четверть века атаман Семенов был попутчиком Японии в надежде, что можно будет выполнить свой долг, чему всегда был верен этот простой казачий офицер, командир сотни, выдвинутый судьбой на пост одного из вождей Белого движения и лидеров российской эмиграции.