Вскоре по прибытии Хосама в Бенгази я начал получать от него электронные письма. Несколько сомнамбулические, словно написанные глубокой ночью, когда все уснули, а суматоха дня улеглась. Отец лежал дома, но на специальной функциональной кровати, установленной посреди комнаты, которая раньше была столовой, на первом этаже их семейного дома. Это был тот самый дом, возле которого я когда-то стоял, в нескольких шагах от нашего, в Старом городе, в том районе Бенгази, откуда тремя годами позже и спустя изрядное время после падения режима противоборствующие группировки вынудили жителей эвакуироваться, и моим родителям пришлось переехать в съемное жилье. Но сейчас наш дом и дом Хосама еще не пострадали от бомбежек и обстрелов, и отец Хосама, чей разум ослаб, лежал здесь, чаще всего в одиночестве. Основная жизнь в доме проходила в менее печальной обстановке на верхнем этаже. Сиди Раджаб Зова – известный, как подчеркивал мой отец, под прозвищем «Радар» из-за своей интуитивной способности угадывать подспудные намерения короля Идриса, настолько идеально он сканировал то, что мой отец описывал как «политическую нерешительность и неуверенность монарха, его склонность к беззубым решениям», – ныне едва мог определить личности тех, кто его окружал, членов своей собственной семьи.

Каждый вечер, – писал Хосам в одном из своих первых писем, – отец забывает, кто я такой, и мы всякий раз вынуждены встречаться как в первый. Он предпочитает говорить по-английски. Врач считает, что это нормально, ожидаемо. И потому невозможно не простить его. Я сижу рядом, и мы разговариваем, как случайные попутчики в поезде, а в комнате постепенно смеркается. Я узнал великое множество подробностей из жизни отца и его молодости. Без всяких выяснений отношений, без воздаяний и искуплений мы тихо простили друг друга. В какой-то момент он предложил мне работу. «Я похлопочу за тебя в министерстве», – сказал он, с энтузиазмом вытаращив глаза. Обычно я остаюсь с ним до полуночи. Иногда по утрам он узнаёт меня, и это как будто солнце засияло. Я расправляю плечи, вскакиваю, целую его в обе щеки. Когда это случилось в первый раз, что-то в его лице – легкая неуверенность и замешательство – смутило меня. Он погладил меня по голове и сказал: «Ты всегда был такой». И как только он это произнес, вновь погрузился в туман забвения, взгляд погас, а с ним и мое сердце, унося меня все дальше в прошлое, к полузабытым воспоминаниям.

По какой-то причине отец всегда отказывался научить меня плавать. Сколько мама ни просила, он просто не реагировал. Ни слова в ответ. А если просил я сам, он поворачивался ко мне лицом и принимал этот свой вид – торжественный, суровый, отстраненный. Примерно как сейчас. Но она имела к нему подход, моя мать, и знала, что здесь, как и в других вопросах, капля камень точит. Если повторять достаточно долго, открывается новое русло. Когда мне было лет семь или восемь, меня взяли кататься на яхте, которую моя семья держала в небольшой лесистой бухте рядом с нашим имением в Зеленых горах. Родители пользовались ею, чтобы плавать вдоль берега, выискивая укромные местечки, куда нельзя добраться по суше. Там мама и три мои сестры, Хания, Сихам и Наджма, могли сбросить свои унылые платья и остаться в ярких купальниках, которые они покупали в путешествиях в Лондон, Париж и Милан. Они ныряли в воду, не стесняясь, вскрикивали и хохотали, и с каждым их прыжком маленькая посудина качалась с боку на бок. Отец, весело улыбающийся, обнял меня за плечи, и мы смотрели, как мама с девчонками плещутся в глубокой синей воде, а солнечный свет, отраженный от белого песка на дне, бликами танцует вокруг них. Они забрались обратно в лодку, сестры замотались в полотенца, с мокрых волос капала вода. Отец пару раз спросил, не видел ли кто нож, а затем принялся разламывать лепешки руками, приоткрывая в них кармашки. Он положил внутрь тунца, хариссу, а потом вдавил большим пальцем черные и зеленые оливки. С каким же наслаждением мы ели. Мама или отец, не помню кто, опять повторил то, что я уже много раз слышал раньше, – про то, как море превращает в деликатес самую простую еду. Во рту горело, но я не мог остановиться и все ел и ел. Потом, насытившись, мы сомлело лежали рядком, а лодка тихо покачивалась. В такие вылазки родители никогда не брали с собой слуг или друзей. Это был их секрет. Молчаливое соглашение на этот счет приводило моих сестер в восторг, но все равно полностью расслабиться они не могли. Они загорали и вроде бы ни о чем не беспокоились, но малейший шум или движение на берегу – бродячая коза, прыгающая по скале, или щелкающий клювом аист, или другая крупная птица, садящаяся на камень, – вызывали переполох, заставляя руки тянуться за полотенцем и искажая лица паникой.

Мама сидела лицом к берегу, болтая ногами в воде. Увидела, как я наблюдаю за ней.

«Иди, сядь рядом, – позвала она, а потом шагнула ко мне, сильно качнув лодку. Она подхватила меня, пальцы крепко обхватили мои ребра, и усадила рядом с собой на край борта. – Утонуть очень трудно. Море выталкивает наверх. Не пугайся».

Оглянувшись, я увидел, что отец смотрит на меня. Как будто чуть сонно.

«Но люди же постоянно тонут, – возразил я. – Целые корабли».

«Море – твой друг», – веско произнес отец.

Я был в ловушке. Бежать некуда. Взглянул на сестер, но они прикрыли глаза от солнца. Если бы здесь был мой брат Валид, подумал я, он отвлек бы от меня внимание. Молчание родителей, нарушаемое лишь мягким плеском воды о борт лодки, сделалось выжидающим. За считаные секунды мой страх превратился в строптивость. Я не видел причин, с чего вдруг ко мне предъявляют такие требования. Я прижал ладони к бокам и бросился за борт. Вода ударила в грудь и шею, соль обожгла ноздри. Я колотил по поверхности воды, взбивая пену. Слышал крик и мамины слова «Не так». Вода оказалась гораздо тверже и тяжелее, чем я себе представлял. Внезапно рядом оказался отец, белая ткань рубахи пузырем надувалась вокруг него. Помню его сильные и нежные руки, поддерживающие меня сзади. Его любовь и страх. Сестры уже смеялись. Даже после того, как я забрался обратно в лодку, высох и было сказано все, что полагается сказать в таких случаях, мама продолжала, уже менее настойчиво, выговаривать отцу, который вел яхту обратно, продолжала говорить, но так тихо и рассеянно, что казалось, будто она разговаривает сама с собой: «Я не думала, что он и вправду прыгнет». Я сидел лицом в другую сторону, глядя назад на извилистый кильватерный след, ветер трепал мои волосы, и размышлял, что она, возможно, и не хотела, чтобы я прыгнул, а просто напоминала отцу, что он должен научить меня плавать, и поэтому ее слова, когда она говорила о море, предназначались в первую очередь ему, и что когда он сказал «Море – твой друг», он как раз готовился исполнить свой долг, и, наверное, я каким-то образом понял это и прыгнул, чтобы отказаться.