Подразделения ливийской армии, расквартированные в Бенгази, перешли на сторону революционеров, и вскоре город был освобожден. Праздник выплеснулся на улицы. Здание суда стало центром торжеств. Люди пели и танцевали, сомкнувшись в массовых объятиях, которые закручивали людские цепи в спирали и распрямляли их, подобно волнам моря, наблюдающего за ними. Молодые лица, не в силах сдержать улыбки, быстро объединились в песне, которая стала боевым кличем революции 17 Февраля.

Все ограничения на использование интернета были сняты. Мы с родными разговаривали или обменивались сообщениями каждый день. И в наших голосах не осталось больше страха.

– Ты скоро вернешься домой, – приговаривала мама.

Она повторяла это каждый раз, и каждый раз я отвечал «да» и сам в это верил – и не только потому, что не знал, как еще отвечать или как объяснить то, что хотя Бенгази и был тем местом, куда я стремился сильнее всего, это одновременно было место, в которое я больше всего боялся вернуться. Жизнь, что я создал для себя здесь, держится на хрупком равновесии. Я должен цепляться за нее обеими руками. Это единственная жизнь, которая у меня есть. Мне пришлось бы отказаться от нее, чтобы вернуться, и я хотел этого, но боялся, что не сумею собрать новую жизнь, даже если она кроется в складках старой. Это миф – будто можно вернуться, и миф – будто, лишившись корней однажды, ты сумеешь справиться с этим снова.

«Скоро ты вернешься домой».

А потом однажды воскресным утром позвонил отец, якобы расспросить, как прошла рабочая неделя. Я жаловался на долгий рабочий день, преувеличивал трудности, подчеркивая нехватку сотрудников. Но он понимал, о чем я на самом деле говорю, и решил рассказать о старом фиговом дереве в нашем дворе, том, что уже долгие годы дышит на ладан.

– Инжир наш внезапно зацвел. Листья широкие, как тарелки. И усеян плодами. Придется, наверное, варить варенье.

А когда я ничего не ответил на это, заговорил после молчания вновь:

– Вот так растешь, живешь и начинаешь понимать, как, вероятно, все сложится. Одна главная черта – то, как человек держит голову. И ты, мое драгоценное дитя, всегда был заботливым ангелом, даже будучи младенцем, рожденным со своей собственной корзиной забот.

– Надеюсь, что так, отец. – Я не знал, что еще сказать. Я был уверен, что он не проговорился маме о моем ранении, но все же добавил: – Что бы ни происходило дальше, пожалуйста, не рассказывай о том, что случилось со мной. Никому, особенно маме и Суад.

– Не буду.

– Я не смогу этого выдержать, – признался я и забеспокоился, не подумал бы отец, будто я упрекаю его за то, как он повел себя, увидев мой шрам.

– Обещаю. Если ты пообещаешь мне, что будешь носить свой шрам как знак доблести. Нынешние события оправдывают тебя.

Они говорили обо мне, мои родители, и по ночам, лежа в кровати, я воображал их разговоры про сына, который раньше не мог вернуться домой, а теперь, когда есть возможность, почему-то сам не возвращается и который в свои сорок пять все еще не женат и бездетен. Жизнь его зашла в тупик. Мне было стыдно, и все же в те первые дни после падения режима бывали моменты, когда я чувствовал себя как никогда остепенившимся, устроенным. Я стоял на углу своей улицы возле местной пиццерии, ждал заказ навынос и ловил себя на том, что радуюсь знакомому освещению, ощущению нити повседневности – я мог предугадать, как будет изменяться свет в течение дня и каким все станет, когда он погаснет.

А потом позвонила мама и на этот раз задала вопрос прямо в лоб:

– Почему ты не едешь домой? Раньше я понимала. Твой отец мне объяснил. – Сердце мое упало, но она тут же уточнила: – Ты написал статью в университетской газете, и из-за нее у тебя начались неприятности. Ну так и что? Это было давным-давно. Что сейчас тебе мешает?

Уста мои были полны и пусты одновременно. Пусты, поскольку то, что они могли бы издать, не имело формы, звука и определенности. И полны всего, что я чувствовал тогда и чувствую сейчас. Что я не могу вернуть того, что хотел бы вернуть, потому что и место, и я сам изменились, и то, что я построил здесь, возможно, и жалкое, и незначительное, но на это я потратил всего себя и боюсь, что если все брошу, а сил вернуться в прошлое не хватит, то тогда я вновь потеряю себя, как потерял прежде, а я готов на все, лишь бы не переживать ничего подобного вновь, и я не знаю, трусость это или отвага, и мне все равно, и я уже решился, не принимая никаких решений, потому что мой единственный вариант – продолжать свою устоявшуюся жизнь, держаться за нее, ложиться спать в разумное время, просыпаться вовремя, чтобы приходить на работу к людям, которые от меня зависят. Я хотел рассказать маме, что мне нравится быть надежным, нравится мое постоянство. Мне нравится, что коллеги рассчитывают на меня, и мои ученики, и их родители, и мой домовладелец. Что я хотел бы более близких отношений с Ханной, что из всех, кого я тут знаю, только от нее я хотел бы зависеть и чтобы она зависела от меня, и что я надеюсь, однажды мама с ней познакомится и поймет, что я имею в виду. И что хотя все эти люди прекрасно справились бы без меня, но именно моя им нужность удерживает меня от распада, и что мне очень жаль, что я не могу быть рядом с ней, быть тем сыном, которым я всегда мечтал и стремился стать. И что мой поезд должен продолжать движение, иначе я рискую сорваться в пропасть. Я хотел рассказать ей, что полет на самолете, разрыв с землей был как разлука с ней и что сейчас, когда я на земле, я хочу, чтобы меня никогда больше не отрывали от нее, и что мне было стыдно, долго было стыдно, но теперь – нет. И что я понимаю, что отец стареет и что я ему нужен, и у Суад уже трое детей, для которых я далекий безучастный дядя, и что я не подарил отцу наследника и сознаю, насколько это для него важно, и что вся эта история убедила меня, что никто никогда не должен покидать свой дом. Что неважно, что с тобой произойдет, когда ты дома, потому что это произойдет с тобой дома. Мои друзья всегда хотели иной жизни, хотел я ей сказать. А я, мама, научился большую часть времени не хотеть иной жизни, и это тоже достижение.