Я начал принимать снотворное и ограничил количество новостей. Не отвечал на сообщения Мустафы и Суад. В начале февраля позвонил Мустафе, и мы встретились под мостом Хаммерсмит. Пошли гулять вдоль реки. Он был беспокоен и суетлив.

– Я волнуюсь за Али, – сказал Мустафа и тут же перевел разговор на другую тему, насчет квартиры и что он подумывает переехать.

Али – младший брат Мустафы. Ему пришлось быстро повзрослеть и взвалить на себя больше ответственности, когда Мустафа не смог вернуться домой, – ответственности, которая за минувшие двадцать семь лет только росла.

– Что тебя тревожит? – спросил я.

– Не знаю. Ходят всякие слухи. О военном сопротивлении, о мятеже. Называют дату – 17-е. Параллельно планируется демонстрация перед посольством. – Он оглянулся на речную излучину.

На гладкой поверхности воды заметно было стремительное течение. Именно в тот момент, глядя на реку, он и сказал:

– Я поеду.

– Спустя двадцать семь лет.

Его словно загнали в угол.

– Сейчас все совершенно иначе. Сейчас у нас точно есть шанс.

Любовь к другу, разверзающаяся в груди, как приступ голода. Меня разрывало изнутри. Терзаемый тревогой, я думал, как удержать его, погасить его порыв, дать возможность передумать. Но передумать – что? Все наши дела, как недавно сформулировал Хосам, в итоге удаются. Кроме того, ты, скорее всего, больше беспокоишься о себе, чем о нем, беспокоишься, что станет с тобой. Я обнял Мустафу за плечи. Он никак не показал, но я был уверен, что он знает, о чем я думаю.

А вот чего я не знал, так это того, что Мустафа уже договорился на работе о неоплачиваемом отпуске, приняв без колебаний последствия в виде понижения в должности. По сути, он был свободен. На следующий день он позвонил мне в обеденный перерыв, в трубке звучали голоса, шум транспорта. Посольство Ливии, когда оно в итоге открылось после расстрела демонстрации и осады, заняло новое здание в Найтсбридж, возле Гайд-парка. Это место было выбрано, потому что здесь, как и у посольства Ирана дальше по улице, тротуар был слишком узким для проведения демонстраций. Любой желающий поднять протестный голос должен был встать на противоположной стороне улицы и выкрикивать свое недовольство оттуда.

Семнадцатое февраля еще не наступило, но небольшая кучка ливийцев уже собралась там, и Мустафа среди них. Я слышал, как они скандируют «Долой диктатора», «Свободу Ливии» и тому подобное. Мустафу позабавили мои недоуменные расспросы, и уже тогда в его голосе появились новые интонации – несколько официальные, когда он произносил мое имя, прекрасно ему известное, как будто оно было чем-то внешним, что следовало обходить стороной. Его желание, чтобы я оказался рядом, заставляло Мустафу вести себя так, словно мы были чужие друг другу.

На протяжении трех или четырех недель он каждый день проводил там, стоя на холоде, все больше сближаясь с ливийским землячеством, с теми самыми людьми, которых мы пытались избегать. Вечерами они вместе ужинали у кого-нибудь дома. Манера речи его начала меняться, становясь все более разговорно-ливийской. Теперь он почти никогда не говорил со мной по-английски.