24 ноября того года – я помню дату, потому что до сих пор храню билеты, – за три месяца до февральской революции 2011-го, когда никто из нас не мог предугадать, что должно вскоре произойти, я купил три билета на дешевые места в задних рядах на концерт в Королевский фестивальный зал. Программа состояла из русских произведений: «Фантастическое скерцо» Стравинского, фортепианный концерт № 3 до-мажор Прокофьева и 11-я симфония Шостаковича, соль-минор. Я знал, что Хосам обожает музыку Прокофьева. И помнил, как Клэр упоминала Шостаковича. Я ждал их в баре. Заметил их прежде, чем они увидели меня. Они смеялись, входя. Я был бесконечно рад видеть их и видеть, что Хосам так хорошо выглядит. Мы заняли места, я извинился, что пришлось сидеть так далеко. Сцену едва видно было.

– Музыку нужно слушать, а не смотреть, – улыбнулся Хосам.

– И вообще, – вмешалась Клэр, – из дальних рядов гораздо лучше слышно.

Музыка была великолепна, и на антракт мы отправились в радостном возбуждении. Второе отделение взбудоражило даже сильнее. И мы решили, что нельзя вот так просто взять и распрощаться, что нужно посидеть и обсудить то, что мы слушали. Я спросил, успели ли они поужинать, и они сказали, что нет и вообще умирают с голоду. Мы нашли пиццерию поблизости, уселись за круглый столик. Возбуждение, вызванное концертом, бурлило в нас, пока не принесли еду, но затем настроение переменилось.

– Я долгое время чувствовал, что произойдет что-то ужасное, – сказал Хосам, и повисла тишина.

Клэр взяла его за руку. Я ждал и по причинам, которые не могу понять, был уверен как никогда, что те слова, которые он произнес в Девоне, «Пожар, пожар», были каким-то образом связаны с этим предчувствием.

– И все еще чувствую. – Он обращался больше к Клэр.

Она кивнула, утешая.

– Но, – он вдруг отодвинул свою руку и повернулся ко мне, – жизнь, открывающаяся в привычной череде дней, текущих один за другим, должна продолжаться. И когда все сказано и все завершено, то большая часть наших дел в конце концов устраивается, разве нет?

Мы с Клэр торопливо согласились.

– Это заметно, – продолжал он. – Например, в уверенности врачей, стойкости деревьев, солнечном свете, в течении реки. Прожить жизнь не означает, как я порой думал, быть обреченным на то, чтобы наблюдать медленную смерть разных вещей. Или не только в этом, но главным образом и превыше всего остального, и уж точно превыше страны, религии и прочих наших привязанностей, жизнь предназначена для того, чтобы жить.

Не могу сказать, что он меня убедил. Жизнь, чтобы жить, – не самая надежная философия. Тем не менее я был так растроган, что едва сдерживал слезы. А Клэр уронила-таки слезинку и смущенно засмеялась. Ну и я следом.

– Ирландцы плачут по любому поводу, – поддразнил Хосам.

Она в шутку бросила в него салфеткой.

– Плачут и бросаются всякими вещами.

Прогулка по Хангерфордскому мосту, холодный ноябрьский воздух, свежий и бодрящий, свет вечерних фонарей, разбивающийся на тысячи пятнышек о колеблющуюся поверхность Темзы. Хосам, шагавший посередине, одной рукой подхватил под руку Клэр, а другой – меня.

– Отец нездоров, – сказал он и по-арабски рассказал, что у старика был инсульт, после которого он совсем сдал, не может ходить и говорит еле-еле.

– Сочувствую, – выдавил я. – Если ему что-нибудь нужно, я могу попросить отца навестить его.

– Я должен поехать сам, иначе рискую никогда больше не увидеть его снова, – перешел он на английский.

Клэр молчала.

– Не уверен, – пробормотал я.

– Это определенно плохая идея, – решительно сказала она.