За несколько последующих дней и ночей я посмотрел это видео множество раз, всякий раз пытаясь увидеть его глазами Хосама. Я хотел бы услышать от него что-нибудь на этот счет. Но в немногих наших телефонных разговорах голос его звучал слабо и отстраненно. За день до очередной встречи в «Сирано» он прислал сообщение, что не сможет прийти. Больше ничего. Никаких объяснений. Я написал ответ: «Если передумаешь, мы будем ждать». Он не передумал, и мы с Мустафой провели вечер вдвоем.

– А ты знал, что Эдвард Саид[45] уже был раньше женат? – Мустафа взмахнул рукой, привлекая внимание официанта. – Задолго до того, как женился на Мариам Саид. Ты знал? На эстонско-немецкой профессорше. – Он вытащил листок бумаги. – Послушай. – И начал читать слова палестинского писателя, делая выразительные паузы на каждой точке и запятой. – «В этом есть символический подтекст. Я женился на европейке. У нас нет ничего общего. Она очень красива и невероятно умна, училась в Вассаре, Гарварде, Кембридже. Это было великое испытание». – Последнее предложение Мустафа повторил.

– Это, мать твою, не поэзия, – огрызнулся я.

– Что взъерошило твои перья? – изумился Мустафа. – Может, и не поэзия, но правда. Мариам, именно Мариам, скажу я тебе – ты должен признать, – она подняла Эдварда Саида на следующий уровень, сделала из него того человека, каким он должен был стать.

Я выдал ряд тезисов, которые, если начистоту, были вызваны не столько намерением убедить друга, сколько отвлечь его. Я рассказал, что Эдвард Саид был культурологом, эрудитом, в то время как Хосам – художник.

– Это совершенно другое дело. Не думаю, что имеет значение, кого он любит.

– Слушай, если писатель стремится полностью раскрыть свой потенциал, он должен быть связан с источником. «Соки текут к художнику от корней», как сказал Пауль Клее.

– К чертям Пауля Клее.

– Да что с тобой? Ты говоришь прямо как я. И именно ты познакомил меня с этой цитатой.

– А как же «Отданное и Возвращенное»? – Гнев сдавил мой голос, делая его тише и слабее, словно я слышал себя издалека. – Или ты позабыл, как текст отозвался в нас, обращаясь ко всему, чем мы были, что потеряли, и к тому, чем становились, лежа там, на койке в жалкой больнице?

– Да, да, – мягко проговорил Мустафа. А затем, выдержав паузу, добавил, отчасти риторически: – Но есть одно доказательство, которое никто не может опровергнуть, – с тех пор Хосам Зова не написал ни слова.

– Это не имеет отношения к делу.

– Нельзя сохранить связь с родной землей, если делишь ложе с иностранкой, – медленно и спокойно проговорил Мустафа.