Мустафа видел ситуацию совершенно иначе. Ему всегда требовалось время, чтобы угомониться после ухода Хосама. Тот всегда его раздражал, но на этот раз вывел из себя сильнее обычного.

– Ну что же, это доказывает, что он, должно быть, посмотрел видео.

– Какое видео?

– А он тебе ничего не рассказал? Он же был странный, как зомби. Только к концу немножко ожил. И она с очевидностью нервничала. Они что, ничего тебе не сказали?

– Что за видео? – повторил я.

Мустафа сел рядом.

– Помнишь, – начал он, доставая телефон, – слухи, которые ходили незадолго до той демонстрации, что отец Хосама, Сиди Раджаб Зова, выступил по телевизору и прославлял Каддафи?

– Да, но не было никаких доказательств.

– А теперь есть. И это хуже, чем мы могли себе вообразить. Сейчас, погоди. – Он возился с телефоном. – Кто-то, – начал он, – кто-то недавно выложил это на ютюб. Через несколько дней… точнее, через три, оно набрало больше пяти тысяч просмотров. Быстрее, чем популярная песня. – И он горько рассмеялся. – Вот.

Его жуткая уверенность парализовала меня. Он рылся в карманах, вытаскивал наушники, разматывал проводок.

– У него случился нервный срыв. В Девоне. Так вот что это было, – услышал я свой голос и подумал про себя, что и со мной это могло случиться – со всеми нами. – Надо присматривать за ним.

– Вот. – Мустафа протянул мне наушник.

Как это он не услышал, что я сказал, удивился я, но в то же время был рад, что Мустафа не расслышал. Каждое его движение было крайне энергичным. Мустафа взял у меня наушник и вставил мне в ухо.

– Жизнь, она предатель, – хмыкнул он. – Вечно норовит ударить тебя в спину. Смотри, смотри. – Он нажал «воспроизведение» и тут же ткнул на «паузу». – Обрати внимание на дату, – показал он на мелкие цифры внизу экрана.

Эта передача вышла в прямом эфире 24 апреля 1984 года.

– Ну не классно ли? – Восторг и гнев слились в его голосе в идеальном союзе. – Ровно через семь дней после того, как нас расстреляли. Семь дней. Ну не прелестно ли?

Всякий раз, когда Мустафа говорил в таком тоне, внутри у меня вскипало желание протестовать, обвинять его в преувеличении.

– Включи, – попросил я, и мы теснее прижались друг к другу, инстинктивно задвинувшись поглубже в угол, чтобы никто не видел, что мы смотрим.

Обстановка была идентична тем допросам, которые я в детстве тайком смотрел дома по телевизору. Старая зернистая пленка 1980-х, ее горчичный, розовый и сине-зеленый цвета, воспаленные и яркие, словно раскрашенные от руки. Было очевидно, что собирался сказать этот человек: осудить старый порядок, частью которого он некогда был, и восславить молодого Полковника. Но я ошибался. Заявление, которое прочитал Сиди Раджаб Зова, не в силах унять дрожь листка бумаги в своих руках, не касалось ни прошлого, ни настоящего, ни свергнутого монарха, ни Каддафи – оно касалось будущего, его наследника, его блистательного сына, писателя Хосама Зова, которого в какой-то момент, глядя прямо в камеру, старик назвал «бродячим псом», этим едким прозвищем, которым диктатура любила наделять всякого несогласного, любого, кто покинул стаю.

Хотя Мустафа уже несколько раз видел запись, он прилип к экрану. Мы смотрели на отца нашего друга, пожилого вельможу, сидящего в углу бетонной комнаты без окон. В какой-то момент его прерывает нетерпеливый молодой голос из-за кадра:

– Старик.

Сиди Раджаб Зова поднимает глаза.

– Что это за шапка?

– Прости, сынок? – Глаза недоуменно округляются.

– Шапка. И я тебе не сын.

Старик просит прощения.

Другой голос уточняет:

– Штука у тебя на голове?

За кадром смех.

– О, – говорит он и, словно вдруг подул ветер, кладет ладонь на голову.

– Мы прекрасно знаем, что это такое, – произносит первый голос, который явно ближе к камере и потому звучит почти по-дружески.

– Он считает нас дураками, – говорит второй.

– О, ни в коем случае. – Отец Хосама еще больше округляет глаза.

– Старомодная, – продолжает другой голос. – С кисточкой, с собачьим хвостом. Разве это не старинная шапка сенуситов?

– Эта? – переспрашивает Сиди Раджаб Зова и медленно стягивает головной убор. Он комкает его в правой руке и произносит: – Нет, это не имеет к ним никакого отношения.

– Ты что, не слышал? – Первый голос, но теперь деловитым, почти добродушно-наставительным тоном. – Произошла революция, старик.

Отец Хосама молчит.

– Продолжай, – распоряжается голос. – И поторопись. У нас не так много времени.

И тут случается странное. Поведение Сиди Раджаба Зова полностью меняется, и вдруг становится ясно, что вся его покорность была свидетельством яростного усилия как можно быстрее найти способ сбежать. От мягкой велеречивой интонации он переходит к громогласным заявлениям, которые местами заставляют голос звучать тонкой, визжащей струной.

– Мой сын – предатель. Я отрекаюсь от него, – говорит он. И после паузы: – Я отрекаюсь. Отрекаюсь от него. Я отрекаюсь от Хосама. Хосама Раджаба Зова. Моего родного сына! – вскрикивает он, и голос его срывается. – Навеки! – Он опять замолкает, а затем окрепшим и сильным голосом, свободным от сомнений, объявляет: – Отныне и вовеки запрещаю ему входить в мой дом, носить мое имя, до конца времен.

А потом он наклоняется вперед и содрогается от рыданий. Камера приближается. Голос за кадром шепчет:

– Задержи так.