Когда мы в следующий раз встретились в «Сирано», Хосам был почти прежним. Только вот взгляд его перемещался очень медленно, так что когда он смотрел на меня, время как будто замирало на доли секунды. Он сидел рядом с Мустафой, напротив меня. Плечи чуть ссутулены. В какой-то момент он ушел в туалет, и я проводил его взглядом, превозмогая желание обнять. Лицо его, практически бесстрастное, оживилось, когда в кафе появилась Клэр.

– Как мило, что вы трое такие предсказуемые.

Она понимающе улыбнулась мне, усаживаясь рядом, лицом к Хосаму. Тот заметил ее улыбку, обращенную ко мне. Возможно, заподозрил, что Клэр мне все рассказала, или, может, просто в целом что-то подозревал. Я занервничал, припомнил какую-то забавную байку про школу, где работал, а потом, поскольку возмущение – отличная маскировка, с жаром принялся жаловаться на сокращение бюджета и признаваться в любви к своим ученикам. Мустафа бросил что-то насчет того, каким дурным обещает быть правительство Дэвида Кэмерона. Мы заказали напитки, и тут Хосам перебил Мустафу, начав пересказывать сон, который видел накануне. Рассказывая, он смотрел на Клэр и поворачивался к нам, только если Мустафа или я роняли какое-нибудь замечание, отчего создавалось впечатление, будто мы подслушиваем личный разговор между ним и Клэр, которая слушала внимательно и сочувственно – преданная, но не безоговорочно, независимая любящая женщина.

– Я был здесь, в этом кафе, – говорил Хосам. – Но «Сирано» превратился в магазин подержанной мебели. По большей части китайской, немножко арабских предметов, исламская резьба. У входа сидит старик. Я вхожу и вижу официанта, но он меня не узнаёт. И вообще все работающие здесь арабы, явно с севера Африки, может, даже ливийцы. Они меня не замечают. Оживленно обсуждают, как расставить мебель. Я чувствую, что мешаю. Ухожу, бесцельно брожу вокруг, а когда возвращаюсь, они уже все расставили по местам, но продолжают спорить. А я ищу журнальный столик для дома. Старик, сидящий у входа, начинает тихонько напевать себе под нос. Я узнаю мелодию, но не могу ее припомнить. А потом понимаю, что старик – это я, но через много лет, и как только понимаю это, замечаю столик. И думаю: ну наконец-то нашел. Ищу бирку с ценой, но ее нет. Над стариком начинают смеяться все. «Ну и голос у тебя, старик», – говорит один. Однако старик, на которого я не осмеливаюсь взглянуть, продолжает напевать. И тут я узнаю мелодию. Колыбельная, которую пела мне мама. – Хосам напевает, и мы с Мустафой мгновенно узнаем мелодию. – Он поет ее с душой. – Теперь Хосам обращается больше к нам, его приятелям-ливийцам, которым в раннем детстве пели ту же самую колыбельную. – Но пение требует от него отчаянных усилий. Молодые парни тоже замечают это и перестают дразнить старика. Они, кажется, растроганы. Я продолжаю осматривать стол. Уже не так уверен, что это то, что мне нужно. Тяжелая деревянная рама. Столешница обита зеленым бархатом. Я кладу ладонь на вытертый бархат. Слишком тяжелый, чтобы тащить домой, решаю я.

– А что потом? – спрашивает Мустафа.

– Ничего.

– В каком смысле ничего?

– Я проснулся.

– Не переживайте, – сказала Клэр. – Эпизод два последует.

Это рассмешило Хосама. Он все смеялся и смеялся, не в силах остановиться, пока глаза его не наполнились слезами.

Мы принялись истолковывать сон. Знакомое кафе, превратившееся в магазин мебели, указывает на страх перемен, предположил Мустафа. Я добавил, что сон должен быть связан с писательством – из-за стола. Мустафа объявил, что старик – это отражение тревоги Хосама перед старением вдали от дома. Это замечание, к моему удивлению, вызвало у Хосама сочувственный отклик.

– Возможно, – кивнул он. – Возможно.

– В конце концов, – добавил Мустафа, – ты уникален: арабский писатель, живущий в Англии.

– Такой же уникальный, как ирландка, живущая в Англии, – улыбнулась Клэр, и я единственный с ней согласился.

Хосам посмотрел на Мустафу, не сурово, а с какой-то задумчивой печалью – спокойное море под пасмурным небом. Однако в основном Хосам и Клэр слушали наши толкования с выражением одновременно веселым и снисходительным, как будто уже знали смысл сна, но сговорились, молча, как это умеют делать пары, держать его при себе.

В течение вечера лицо Хосама становилось все спокойнее, и временами он почти был собой прежним. Клэр ликовала, исполненная чувства тихой, но глубокой благодарности к нам с Мустафой. Когда она смеялась, вена у нее на шее пульсировала. Парочка задержалась за столом дольше обычного. Каждая лишняя минута казалась достижением. Когда они встали, собираясь уходить, Мустафа принялся уговаривать выпить еще по стаканчику. И дошел в уговорах до того, что приплел здоровье родителей. Хосам ничего не сказал. Просто улыбнулся и вышел, Клэр следом, обернувшись и взглянув на меня напоследок так, что в тот миг я ощутил ее надежды и страхи как свои собственные.