Вместо того чтобы стать галактикой, в которой можно обрести свое место, писательская карта Хосама превратилась в обзор внутренней нестабильности Лондона. Лоуренс умер в Нью-Мексико. Конрад до самого конца жизни оставался неприкаянным, даже сожалел о ребенке, оставшемся в Англии, где у него нет родных. Лицо Эллиота говорило само за себя – «душевная чуткость, которая свободна только глубоко внутри; все внешние формы следует держать под строгим контролем». Даже Форд «с его уверенным английским столичным духом в конце концов вынужден был убраться отсюда к чертям». Хосам был убежден, что даже тот последний вечер, когда Вулф набила камнями карманы своего пальто и направилась к реке Уз, являлся свидетельством неспособности Лондона стать теплым убежищем для тех, кто не был частью того, что он называл «традиционным обществом». Дабы объяснить, что имеется в виду, сказал Хосам, ему нужно одолжить на время мои книги Джин Рис. Через пару дней он вернулся чрезвычайно взволнованным и, держа в руках «После ухода от мистера Маккензи», прочел строки, где Джулия Мартин, отчаянно пытающаяся устроить свою жизнь в Лондоне, думает: «Это место непрестанно твердит тебе: „Зарабатывай, зарабатывай, делай деньги или будь навеки проклят“. Тогда как Париж уговаривает забыть, забыть, оставить себя в покое».

Оглядываясь назад, я думаю, что все знаки были налицо; максимум, на что я мог надеяться, это что мой друг будет оставаться рядом ровно столько времени, насколько сумеет задержаться на одном месте, что не стоит воспринимать его общество как само собой разумеющееся. Кроме того, где бы ни остановился изгнанник, это неизбежно временно.

Хосам все чаще встречался с Клэр. Она ему помогала, сглаживала смятение, владевшее им. Ее дому на севере Лондона требовался ремонт. И на это время она переехала к Хосаму. По вечерам сквозь щели между половицами проникал свет, и я часто засыпал под тихое бормотание их голосов. Чувство гармоничной дополненности жизни удвоилось, когда вместе с Хосамом в нижней квартире поселилась и Клэр. Однако все это время меня не покидало ощущение неустойчивости. Спустя несколько месяцев, когда дом Клэр был уже готов, Хосам сообщил о том, что я и так уже подозревал, – он переедет к ней. Он уже отправил уведомление домовладельцу. Я был задет, зол и смущен тем, что задет и зол, и скрывал чувства, объясняя свое огорчение исключительно внезапностью новости.

– Ты должен был сказать раньше, – проговорил я.

Он обнял меня со словами:

– Ты всегда добр, и я люблю тебя за это. Неважно, где я нахожусь, ты всегда будешь моим соседом.

По мере приближения назначенной даты он все больше нервничал. Измерял расстояние от Шепердс-Буш до Кентиш-Таун в станциях метро, потом в количестве минут поездки на автобусе и, поскольку я начал ездить на работу на велосипеде, придумал красивый маршрут для преодоления расстояния в шесть миль.

В тот день, когда они с Клэр съехали, дом и сама улица изменились. И, разумеется, весь Шепердс-Буш и Лондон тоже. Стоя у кухонного окна, я старался не смотреть вниз, туда, где прежде был их сад.

В доме у Клэр было очень красиво, пол из идеально подогнанных деревянных досок. Она владела домом целиком, никаких соседей внизу и наверху. Она хотела детей, рассказал мне Хосам.

Теперь мы с ним встречались во «Френч Хаус». Иногда я водил его в театр. Мустафа тоже жил на севере, и время от времени мы собирались у него, но эти вечера меня не особенно радовали. Я был убежден, что двое моих друзей представляют две различные и непримиримые части моей жизни, которые я должен как-то поддерживать в равновесии, и что если бы не я, они никогда не встретились бы. Время доказало, как я ошибался. Встретившись в Ливии на поле боя, они стали ближе друг другу, чем я когда-либо к каждому из них.