Когда Хосам прибыл из Парижа всего с двумя чемоданчиками, я предположил, что остальное его имущество где-то хранится и его доставят, как только Хосам устроится. Но ничего подобного. Содержимое тех чемоданов и было всем его имуществом. В одном – книги, в другом – одежда. Он придерживался мнения, что лучше иметь несколько качественных вещей, чем постоянно обновлять одежду. К этому времени я уже был знаком с его гардеробом. И нет смысла, утверждал он, держать дома книгу, если ты не намерен перечитывать ее множество раз.

– В крайнем случае, красивое издание. Но бесчисленные книги на полках, стоящие там только потому, что их прочитали или собираются однажды прочитать, это абсурд. Кроме того, есть ли что-либо более гнетущее и унылое, чем стена из книг? Но ты, дорогой мой, не согласен. Вслед за Монтенем ты полагаешь, будто само присутствие книг в твоей комнате воспитывает тебя, что книги нужно не только читать, но жить с ними.

Когда Хосам заходил ко мне и взгляд его падал на мою стену из книг, нечто похожее на восторг и сожаление мелькало на его лице, словно втайне его беспокоил вовсе не вид множества книг, но стабильность, которую предполагало подобное собрание. Чтение требует от человека оседлости. Как и писательство.

Он брал почитать книги у меня, в публичной библиотеке, иногда тайком в книжных магазинах – воровал, читал аккуратно, следя, чтобы корешок не замялся и не осталось никаких следов, а потом незаметно возвращал на место.

– Мне нравится думать, – объяснил он, когда впервые признался мне в своих шалостях, – что новая книга уже прочитана, а ее будущий владелец об этом и не подозревает. Секрет, только между мной и страницами.

Что касается его собственной библиотеки, он никогда не отваживался выходить за пределы тридцати с чем-то томов. У меня сложилось впечатление, что это не только из бережливости или желания оставаться легким на подъем, готовым в любой момент сняться с места, но и ради того, чтобы, не пуская корни в физическом пространстве, жить при этом в неизменном литературном ландшафте с его знакомыми кварталами, любимыми полузабытыми строками – посвятить свою жизнь узнаванию лишь нескольких книг, пока они не начнут казаться родиной.

За нашими разговорами о литературе всегда скрывалось мое желание, чтобы он вновь начал писать. Я предложил Хосаму написать книгу про его перечитывания.

– Вроде дневника впечатлений и как они менялись со временем. Хроники медленного внимательного чтения глазами писателя.

С этим я ничего не мог поделать. Я искренне верил, что он, в самой сути своей, писатель. Я часто слышал вплетенные в свой голос ободрение и увещевание. И он их тоже слышал. Чем ближе мы становились, тем труднее было скрывать такие желания.