Еще через пару месяцев Хосам уволился с работы и съехал с парижской квартиры, где жил последние четыре года. С двумя маленькими чемоданами он прибыл в отель своего кузена в Паддингтоне. Нервный и взволнованный. Несколько недель не мог найти квартиру. Безработному с разрешением на временное проживание это и вправду было сложно, но проблема объяснялась этим лишь частично. Он не прилагал особых усилий. Предпочитал бродить по городу.

– Я переживал насчет возвращения, но здесь и в самом деле вновь обретаю себя, – признался он мне как-то.

Пара, жившая этажом ниже меня, съехала несколько недель назад, и квартира все еще пустовала. Я позвонил владельцу, тот сказал, что планировал небольшой ремонт, но пока не дошли руки, так что он будет рад показать моему другу квартиру в нынешнем ее состоянии. Я подождал пару дней и между делом предложил Хосаму решение.

– Конечно, – сказал он, но вовсе без того энтузиазма, на который я надеялся.

Я сопроводил его. Квартира была обшарпанной, темноватой, но большой и с выходом в личный садик. Помню, как он молча стоял в пустой гостиной, опустив глаза к полу. Отчего-то я догадывался, о чем он думает. Жить так близко к знакомому человеку. Ведь в конце концов, дом – это убежище от чужих глаз. Я тоже опасался свидетелей своей жизни. Мы с хозяином вышли в соседнюю комнату. Поговорили о переменах в округе, о новом торговом центре, который должен был стать крупнейшим в Европе, о дурных последствиях, которые, как мы боялись, ждут местные магазинчики, а потом, без всякой на то причины, оба сошлись на том, что в конечном счете это, возможно, пойдет на благо району. В этот момент к нам и заглянул Хосам с вопросом об арендной плате. Хозяин сказал, что не видит оснований повышать ее по сравнению с тем, что платили прежние жильцы. Взглянув на меня, он повторил то, что я уже слышал от него прежде, что он не из тех, кому нравится взвинчивать цены. Я заметил, что он порядочный человек и что я всегда ценил это в нем. Это доставило удовольствие им обоим. Они пожали руки.

Я до сих пор помню день, когда Хосам переехал, как радостен и взволнован я был и как это мое состояние напоминало счастье и восторг из детства – когда приезжали погостить мои любимые кузены или когда мы ездили на восток от Бенгази и в горы, в мамины родные края. Загружали машину и уезжали из города. Лучшее ощущение. Никогда больше такого не испытывал. Поразительно, как ни один из элементов моего существования не изменился, но как при этом все переменилось, когда Хосам стал моим соседом. Меня будто вернули к жизни, я больше не был одинок, и моя жизнь в Лондоне, которую я и прежде лелеял с затаенной гордостью, отныне обрела семейный оттенок, теперь выпивку, еду, кофе, прогулку можно было разделить с другим человеком, не погружаясь в утомительное планирование и согласование.

Все произошло так быстро, что у меня не нашлось времени сообщить Мустафе. А когда наконец поделился с ним новостью, он повел себя сдержанно, не выказав особого удивления. Но я знал эту его особенность: чем больше он удивлен или потрясен, тем меньше хочет это показать.

– Что ж, это все объясняет, – только и сказал он.

– Объясняет что? – с некоторым вызовом спросил я.

– Ничего. – Он был доволен, что сумел меня спровоцировать. – Что ты куда-то пропал, вот и все. Несколько дней от тебя ни слуху ни духу. И когда же ты представишь меня своему новому знаменитому другу?

Я откладывал сколько мог, а когда устроил встречу, то по дороге в кафе сердце в груди у меня бешено колотилось. Знакомство прошло не плохо, но и не хорошо. Мустафа беспрерывно болтал, был шумен и нагловат, и все, что он говорил, звучало как хвастовство. В какой-то момент он прицепился к Хосаму – мол, поверить не может, будто тот не читал Милана Кундеру.

Хосам стерпел и не стал связываться. А когда мы шли домой, заметил – тоном искреннего сочувствия:

– Немного нервный он, твой друг.

– Он тобой восхищается, – сказал я, что было правдой и ложью одновременно.