Было уже поздно, когда я добрался до отеля. За стойкой снова сидел Хосам, выглядевший гораздо более уверенным, чем прежде. Сказал, что ждал меня, и настоял, что мы должны пойти выпить по рюмочке, прежде чем я отправлюсь на боковую. Он вызвал ночного портье и попросил подменить его. Парень улыбнулся, его, кажется, позабавило, что мы с Хосамом теперь приятели. Мы направились в кафе на площади. Время близилось к полуночи, и, как в первый наш визит, кафе было открыто и совершенно пусто. Хосам пребывал в приподнятом настроении. Раз уж я уезжаю, то надо отметить наше столь невероятное знакомство, и я не мог не почувствовать облегчение и обезличенность, в которые он снова погрузится с моим отъездом. Он говорил о Лондоне, расспрашивал о политических настроениях, о ценах и тому подобном. Я изо всех сил старался отвечать обстоятельно, улавливая неподдельный энтузиазм в собственном голосе и чувствуя тот старый животный инстинкт продавца, приобретенный, когда в годы учебы в Биркбеке я работал в модном магазине на Кингз-роуд и научился понимать, когда стоит подойти к клиенту, а когда отвалить. Наступила тишина. Хосам, наверное, обдумывал все, что я ему рассказал. Обвел взглядом здания, окружавшие площадь.

– Я знал девушку, которая жила здесь. Алжирка. У нее был велосипед с багажником над задним колесом, достаточно прочный, чтобы выдержать седока. Однажды она покатала меня. Пришлось по-дурацки задрать ноги. Держался за седло сзади кончиками пальцев. По временам приходилось хвататься за ее талию, чтобы удержаться. Она крутила педали, привстав, ветер раздувал ее одежду, волосы. Я вдыхал ее духи, легкий запах мыла, и шампуня, и всего прочего, что принадлежало только ей, – ее тело, ее дни и ночи. Она хотела отвезти меня в Девятый округ. Я только переехал тогда. Едва знал дорогу. Помню, как мы остановились и ели сэндвичи с солониной, стоя прямо на тротуаре, потом заскочили в библиотеку, которую она хотела мне показать. Не знаю, как она называлась, я так и не смог ее потом найти. Высокие окна, закругленные сверху. Слишком много книг, слишком мало людей, склонявшихся над ними. Мы поехали дальше. Она остановилась посреди неприметной улицы, посмотрела наверх, на одно из окон, и сказала: «Здесь жила моя бабушка, в те тревожные первые годы, пока не получила документы». Потом прокрутила вверх правую педаль и рванула вперед. Я держался за нее обеими руками. Колеса вращались, и ветер был таким славным.

Официант забрал пустые стаканы и поинтересовался, повторить ли.

– Почему бы, черт возьми, и нет, – отозвался Хосам, и парень улыбнулся в ответ. – Наджма, так ее звали. Мою сестру тоже зовут Наджма. Самая младшая в семье. Сейчас, наверное, и не узнаю ее. Мы вернулись к ней, – он показал на дом напротив, я обернулся посмотреть, – угловая квартира на самом верху. День был жаркий. Она открыла все окна, и ветерок ворвался в комнату. Мы сидели скрестив ноги на прохладном деревянном полу. Я так хорошо помню ее колени, какие они были сильные и нежные.

Слушая Хосама, я вспомнил колени Ханны: сначала кажутся ровного цвета, но потом из-под миндальной кожи проступает розовая дымка, темно-зеленая вена, смутная голубизна плоти.

– На босых ступнях остались еле заметные вмятинки от кожаных сандалий. Ремешки отпечатали полоски вокруг лодыжек. Пальцы на ногах чуть раздвинуты. Она заварила японский чай. «Все нужно делать точно и аккуратно, – сказала она. – Тебе нужно потерпеть». Она улыбалась. Я помню, что мне тогда очень хотелось, чтобы она рассказала мне то, чего никогда никому не рассказывала. Чай был готов. Она наполнила чашки, и мы пили его в тишине. Интересно, что с ней стало.

– Вы больше не общаетесь?

– Думаю, она до сих пор в Париже, но не уверен. В любом случае проблема во мне. – Он оборвал себя: – Впрочем, ладно, у проблемы есть имя: Клэр. Хотя прошло много лет с тех пор, как мы были вместе, она до сих пор умудряется вставать между мной и любой другой женщиной, даже той небесной Наджмой. Это не совсем любовь.

До той минуты Хосам рассказывал мне совсем чуть-чуть про Клэр. Я знал, что она из Дублина, что они познакомились в университете, встречались и расставались, и так много лет. Но дело было даже не в том, как он говорил о ней, а в том, как смягчался его голос, когда он произносил ее имя.

– Недавно узнал, что она купила дом в Северном Лондоне, – сказал он. – Устроилась на работу в благотворительную организацию, помогающую беженцам.