Рана выздоравливала. Ее выписали из больницы, и они с Хайдером переехали в гораздо более симпатичный, чем мой, отель возле Люксембургского сада. Когда я навещал их, мы пили чай в лобби. Единственным симптомом, напоминавшим о недавнем, было тихое недоумение, поселившееся в ее глазах.

В мой последний вечер в Париже Рана оправилась уже настолько, что могла выйти на праздничный ужин. Мы пошли не в тот ресторан, про который она читала в самолете, а в тот, что выбрал Хайдер, – стильное место с высокими потолками и люстрами. В противоположном конце зала я заметил двух мужчин за столиком на четверых. Они сидели не друг против друга, а рядом, спиной к длинной зеркальной стене. И с бесстрастным интересом наблюдали за круговоротом жизни вокруг: посетителями, которые приходили и уходили, немногочисленными, но проворными официантами, что с грациозной деловитостью сновали между столиками. Мужчинам на вид было за семьдесят, их элегантные, но скромные костюмы выглядели удобными и привычными. Но нет, они не были братьями, хотя и походили друг на друга, но сходство проявлялось скорее в манерах, чем в чертах. Любовниками они тоже не казались. Их союз был не союзом пары, а союзом автономных личностей. Я решил, что это старые друзья, досконально знающие друг друга, многое вместе повидали и достигли своего преклонного возраста без особых трагедий, а ныне наслаждаются непринужденной уверенностью, которая, должно быть, приходит вместе с возрастом. Я продолжал украдкой наблюдать за ними, меня не покидало чувство благодарности за то, что Рана здорова, что надела чудесный новый бордовый костюм, который купил Хайдер. Он умудрился точно угадать с размером, и ее это удивило и привело в восторг, «как будто на меня сшит», все приговаривала она. Мягкая ткань, уютно окутывающая плечи. Нежность между ним и нею. Все это вселяло в меня радостный оптимизм. Мы все пообещали еще вернуться в Париж. Именно в тот момент двое друзей, сидевшие в противоположном конце зала, на пару секунд задержали на нас взгляды. Хайдер подшучивал над моим страхом летать, а затем сказал:

– Я хотел бы, чтобы ты приехал к нам в гости в Бейрут.

Когда принесли счет, он настоял на том, чтобы заплатить, и я не стал спорить.

Мы стояли возле ресторана в ожидании такси. Когда машина подъехала, я сказал, что собираюсь пройтись пешком. Рана озабоченно нахмурилась. Сначала я попрощался с Хайдером. Когда повернулся обнять ее, глаза у Раны налились слезами. Хайдер держался в стороне, деликатно не торопя момент. Я был ему за это признателен. Прямо в ухо Ране я прошептал:

– Спасибо, что позвала меня. Это высочайшая честь, которую мне когда-либо оказывали.

Она не могла выговорить ни слова. Мы обнялись. Хайдер ждал. Водитель такси ждал. Мой взгляд упал на двух старых друзей, которые все еще сидели в золотистом свете ресторана. Отсюда они выглядели совсем иначе. Немного скучающими или растерянными. Я открыл дверцу автомобиля, Рана с Хайдером сели в такси. Когда машина тронулась, Рана оглянулась.

Видеокассеты оказались в итоге в ее доме в Бейруте. Иногда она присылает фотографии экрана своего телевизора, светящегося голубым в темноте, с кадрами одного из наших фильмов. Это единственное напоминание, мы никогда не говорим о Париже. Теперь она почти не бывает в Лондоне. Дети, стареющие родители, нет времени.