Когда настал мой последний день в Париже, Хосам сообщил нечто, чего я не ожидал услышать.

Был солнечный день. Он предложил прогуляться в саду Сен-Венсан, маленьком парке возле Сакре-Кёр на Монмартре.

– Дикий сад, – сказал он, – почти всегда закрыт, но давай попытаемся?

Не знаю почему, но до сих пор подозреваю, что он втайне загадал: если сад открыт, он мне расскажет, если нет, то вернемся обратно и я так никогда и не узнаю.

По мере того как мы взбирались наверх, беседа бесцельно перескакивала с предмета на предмет. Время от времени он показывал, где жил некогда какой-нибудь писатель или художник. Я вспомнил об этом, когда он в конце концов переехал в Лондон и то же самое делал здесь, только с большей уверенностью. В Париже он был слегка растерян.

– Ты никогда не думал вернуться в Лондон? – спросил я, когда мы перешли Сену.

– Забавно, что ты это говоришь, – хмыкнул он, указывая на красивое здание на северном берегу реки: – Видишь верхний этаж? Целиком, – уточнил он, отчасти забавляясь. – Мой отец, путешествуя, скупал недвижимость, а потом одно за другим все его приобретения пропали. Это было последним – не считая кое-чего в далекой Калифорнии, – и вплоть до недавнего времени я верил, что есть шанс его вернуть. Месяц назад я потерял последнюю надежду. Глупо гоняться за вещами.

Когда мы вновь затерялись на улицах, он сказал:

– Множество так называемых благородных семейств считаются таковыми только потому, что они веками умели быть на стороне победителей.

Я не признался ему, о чем нам рассказывал отец, и вообще ничего не говорил о тех днях после прозвучавшего по радио рассказа, которые моя семья провела, обсуждая историю семьи Зова. Вместо этого я сказал, исключительно чтобы сделать ему приятно:

– Не уверен. Бывают вещи, которыми нужно гордиться.

Он покраснел и бросил:

– Очень сильно сомневаюсь.

Я подумал – возможно, несправедливо, – что он, должно быть, усвоил эту манеру в английском пансионе – претендовать на знатность, одновременно якобы осуждая ее.

Мы дошли до сада Сен-Венсан, и там оказалось открыто.

– Я не говорил тебе, потому что боялся, что тебе станет неинтересно, но это место всегда заперто. За все годы, что я тут живу, я впервые захожу сюда. – Он продолжал рассказывать про сад, про то, что тот был частью старых залежных земель, что деревья, травы и цветы здесь выросли сами по себе. – Маленький дикий луг внутри города.

Мы брели по аллеям, и хотя парк был небольшим, в воздухе ощущалась свежесть. Облокотились на ограду у пруда, целиком затянутого нетронутой пленкой ярко-зеленой ряски. Интересно, что там, в темной воде под ней, и насколько глубоко. Страшно захотелось бросить камень, разорвать поверхность.

– Я тоже там был, – медленно и тихо проговорил Хосам. – Возможно даже, – продолжал он, не отводя взгляда от флуоресцентной зелени, – что в какой-то момент мы с тобой стояли прямо как сейчас, бок о бок. – Он повернулся ко мне, проверяя, понял ли я.

Я был полон решимости не подавать виду, изо всех сил сохранять хотя бы подобие равновесия. Я думал, что знаю все, что нужно знать о событиях того дня. И все же иногда я представлял себе других, тех многих, кто присутствовал на демонстрации, а потом вернулся к своей обычной жизни, – тех, кто смог уйти оттуда на своих ногах. Думая о них, я как будто оказываюсь под водой, потому что думать о них означает представлять, как другая, невредимая версия меня, которая вернулась на автобусе в Эдинбург, могла полететь домой на лето, спать в родном доме и купаться в море своего детства. Черта, что ныне отделяет меня от моего прежнего «я», – это пропасть, которую я по-прежнему не в состоянии преодолеть. Нельзя быть двумя людьми одновременно. Хосам все смотрел на меня, ожидая реакции. И хотя мы радовались этой еще одной обретенной общности между нами, я подумал, что если мой союз с судьбой в тот день был разрушен, его – укрепился.

– Я тоже опоздал. И, как и ты, оказался там под влиянием импульсивного решения, принятого в последнюю минуту. Но в отличие от тебя и твоего друга Мустафы я не взял балаклаву. Прикрыл лицо носовым платком. Ты прав, сразу чувствовалось, что вот-вот случится что-то жуткое, – с ноткой сожаления проговорил Хосам. – Где вы стояли? – спросил он и, прежде чем я успел ответить, уточнил: – Я был прямо по центру.

Даже когда он сказал это, я все равно представлял его не в толпе, а где-то с краю, стоящим на тротуаре и наблюдающим издалека, а затем, когда началась бойня, уходящим прочь как ни в чем не бывало. Давным-давно я сидел с отцом в кафе в Бенгази. Он беседовал с каким-то приятелем, а я грезил у окна. Внезапно меня охватило темное предчувствие. Взгляд мой упал на женщину, переходившую улицу. Я увидел, как ее подбросило в воздух, одежда ее взметнулась, а потом она приземлилась на асфальт, где осталась лежать абсолютно неподвижно. Машина, сбившая ее, с визгом затормозила в нескольких футах дальше. Я никогда не мог объяснить, каким образом почувствовал, что должно случиться.

– Когда те люди открыли окно, – говорил Хосам, – я переместился в задние ряды. В момент, когда началась стрельба, я, должно быть, побежал, потому что внезапно оказался, задыхаясь, за углом, на узкой улице, которая ведет к Риджент-стрит-Сент-Джеймс.

– Карла Второго, – услышал я свой голос.

– Да, может, на ней. Я весь взмок. Был мокрый насквозь. Повернул налево, к Риджент-стрит, но потом, решив, что за мной следят, встал на автобусной остановке. Поболтался там минутку, потом двинул дальше, опять налево, по Джермин-стрит. По сути, возвращался назад. Я понимал это, но ничего не мог с собой поделать. Добрался до той маленькой улочки – как она называется?

Я не отводил глаз от запечатанной поверхности воды. Зеленая ряска казалась теперь металлическим щитом, прочным и незыблемым, скрадывающим свет. «Считаешь себя мужчиной?» Я слышал эти слова, которые вот-вот произнесет подслушивающий сразу после того, как откашлялся в тишине, когда отец пошел позвать к телефону маму и Суад. Я слышал их с жуткой отчетливостью, произнесенные лениво и чуть невнятно, как будто офицер спецслужбы лежал на спине.

– Что это была за улица? – не унимался Хосам. – Ты знаешь, та, что ведет обратно на площадь, где прятались раненые, пока не прибыла «скорая»?

«Дюк-оф-Йорк-стрит», – проговорил я про себя и вспомнил, как когда я впервые рассказывал ему о том дне, я намеренно не упомянул Дюк-оф-Йорк, потому что в тот момент, когда я видел себя сидящим на тротуаре, истекающим кровью возле водосточной канавы, мое сознание уворачивалось от нее. Сент-Джеймс-сквер казалась мне теперь ядром в центре моей жизни, местом, из которого разворачивались последующие события. Как Солнце для Солнечной системы, так моя жизнь вращалась вокруг нее. И с того дня я не мог к ней приблизиться. Вплоть до сегодняшнего вечера, того самого, когда я попрощался с Хосамом, как мне кажется, в последний раз.

Неистовый протест вскипел во мне, когда мы вышли из сада на вымощенные булыжником улочки и зашагали обратно через весь Париж. Свобода, говорил я себе, это также свобода не быть подозрительным, не бояться и не завидовать.

– Ты видел меня? – спросил я, когда он давно уже сменил тему и рассказывал, что говорил, кажется, Хулио Кортасар о плане Парижа, который, как считал покойный аргентинский писатель, напоминает идеальное предложение, завершающееся, подобно парижским перекресткам, тремя или более тезисами, от которых двигаешься дальше. – Я имею в виду, когда ты стоял в конце Дюк-оф-Йорк-стрит, ты видел меня? Я оказался там первым. Сидел на тротуаре. Это было слева от того места, где ты должен был оказаться. Полицейский поддерживал меня сзади, не давая упасть. Необычное зрелище, наверное. У него тоже было странное, типичное такое лицо, у полицейского. Как джокер в колоде. Мог сойти за кого угодно. Никаких воспоминаний?

С искренним и неприкрытым сочувствием он посмотрел на меня:

– Я видел несколько человек на земле. Но все было перекрыто. Там царил полный хаос. Я ушел, когда услышал приближение «скорых».

И куда же ты пошел? – хотел было я спросить, но остановился. Остановился, потому что считал его историю менее важной, чем моя, и это надо было как-то выразить, хотя бы молчанием. Но позже я таки узнал, что к тому времени, как меня привезли в Вестминстерскую больницу и юный перепуганный врач заорал: «Сюда!» – Хосам уже углубился в аллеи Гайд-парка. «Шел домой, – как он сформулировал, – сопровождаемый чувством, что вырвался из пасти чудовища. Как Иона и кит». Про это он рассказал мне не в Париже, но пятнадцать лет спустя, в кафе «Сирано», куда мы обычно ходили, на Холланд-Парк-авеню. Это был теплый осенний вечер 2010 года. Мы встретились отпраздновать его пятидесятилетие. Он уже выпил до того и после первого бокала захмелел и погрузился в ностальгию. Когда он произнес «вырвался из пасти чудовища», это прозвучало с оттенком самодовольства. Я не понимал этого и недоумевал, неужели Хосам, вопреки всему, что говорил мне, все же верил в божественную волю, управляющую человеческими делами, которая решала, согласно своей собственной таинственной логике, пощадить одного человека и вышвырнуть на ветер другого, – а чем еще можно было объяснить беззастенчивое моральное удовлетворение, которое я услышал тогда в его голосе? Я не отводил глаз от разноцветных коктейлей на столе между нами, которые внезапно показались омерзительно яркими и жизнерадостными. Меня насторожила его бесчувственность, то, как он утешается своей удачей, прекрасно зная, что случилось со мной. Это ведь абсолютно немыслимо, насколько похожими и все же принципиально разными были наши переживания того дня. А может, именно мое присутствие – я сам, сидящий напротив, – напомнило ему о его счастливой судьбе или даже утешало по случаю пятидесятилетия, создавая впечатление, что прошлое – все, что произошло вплоть до нынешнего момента, – предопределено милосердным Богом, освобождающим от ошибок, помещающим его в центр жизни, потому что Хосам вдруг просиял от счастья. И едва я это подумал, как он произнес вслух:

– Разве это не чудо, быть живым?

Я выдавил улыбку. Поднял бокал:

– С днем рождения.

И хотя я продолжал смотреть на него и что-то говорить, мысленно я вернулся на Сент-Джеймс-сквер, или, точнее, на Дюк-оф-Йорк-стрит, к той водосточной канаве, где я сидел; я снова видел, как в доме напротив монохромный человек стоит у окна и равнодушно наблюдает, как я истекаю кровью, – его лицо до сих пор посещает меня во снах и до сих пор кажется мне воплощением безразличия жизни. Когда я сидел с Хосамом в кафе «Сирано», вспоминая тот момент на Дюк-оф-Йорк-стрит, мне вдруг пришли на ум слова Аристотеля, которые читал мне отец, а следовательно, на арабском в переводе Ибн Рушда[40]: «Не удовольствие, но свобода от боли, вот к чему будет стремиться мудрец». И вот я вернулся на Дюк-оф-Йорк-стрит, почти освободившись от боли. Я направляюсь к углу, где стоял Хосам, глазея вместе с другими зеваками. Потом он зашагал по Джермин-стрит, быстро зашагал, почти побежал, как он рассказывал в первый раз, в тот день, когда мы возвращались из сада Сен-Венсан.

– Каждые двадцать футов останавливался, прикидывая, не вернуться ли. Для чего, сам не знал, – говорил он. – Но это было полным бредом – продолжать идти, как будто ничего не произошло. А все вокруг меня твердило, что ничего не случилось. Магазины открыты, люди совершенно ничего не замечают, словно то, чему я только что стал свидетелем, произошло только в моей голове. Да, вот почему я хотел вернуться. Чтобы преодолеть безумие.