Перед операцией нужно было сдать множество анализов. На это ушло несколько дней. Я приходил к Ране сразу после обеда и оставался до вечера. И всякий раз, выходя из отеля или возвращаясь, я видел Сэма. Он всегда был на месте. Мы все так же лишь коротко приветствовали друг друга, и всегда по-английски.

– Иду обратно в больницу, – иногда добавлял я, надеясь спровоцировать любопытство или дежурную любезность.

Он ни разу не купился. Но с каждым днем воздух вокруг него словно сгущался. Он уже не оглядывал маленький вестибюль, который в момент моего приезда казался его личным владением, но теперь я часто заставал его сидящим с опущенной головой, лоб лежит на ладонях, поглощенным, как я предполагал, чтением книги. Но когда я подходил ближе, то видел, что он смотрит в никуда, уткнувшись взглядом в древесный рисунок столешницы, и мое приближение заставало его врасплох.

Было ли тому причиной ощущение приключения от пребывания в новом городе, или благое намерение заботиться о Ране, или неуловимое чувство победы, когда одержал верх в иммигрантской игре, которую я вел с незнакомцем за стойкой, но настроение мое улучшилось. Как-то днем, придя в больницу, я обменялся обычными приветствиями с медсестрами, а потом принялся подшучивать над ними.

– Знаете, обстановочка у вас мрачноватая. И вообще, дамы, взгляните на свои наряды. Вам определенно следует расширить палитру. Предлагаю поднять бунт.

Они засмеялись.

– А палаты! – не унимался я. – Может, организовать мини-бар? Да бога ради, заведите рояль. На худой конец хотя бы телевизор и видеомагнитофон.

Пару часов спустя раздался стук в дверь и две розовощекие медсестры вкатили в палату столик. На котором стояли телевизор и видеомагнитофон. Рана разрыдалась от радости, чем удивила меня. Медсестры подскочили к ней и заключили в объятия.

Я отправился во «Фнак», магазин, который посоветовала одна из сестер, купить фильмы. Сначала я собирался приобрести что-то новое, но потом вспомнил Эдинбург и нашел старую классику, которую мы смотрели вместе. «Каирский вокзал», «Затмение», «Карманник» и – чудом отыскал – любимый фильм Раны, «Путешествие в Италию», который она тогда считала вообще идеальным фильмом всех времен. «Будь он зданием, – говорила она, – это было бы скромное, но выдающееся сооружение, на которое едва ли обратят внимание те, кто никогда не смотрит по-настоящему».

Я помнил сцену, когда супружеская пара в исполнении Ингрид Бергман и Джорджа Сандерса, приехав в Неаполь, осознаёт, что из их совместной жизни ушла любовь, их везут на раскопки в Помпеи, там они присутствуют при обнаружении отпечатка тел пары, погребенной в пепле почти две тысячи лет назад, когда случилось извержение Везувия и влюбленные остались там, навеки обнимая друг друга. Ничто не будет прежним после такого.

Стоя в очереди в кассу, я задумался, не изменилось ли отношение Раны к «Путешествию в Италию», смотрела ли она этот фильм за минувшие одиннадцать лет. Потом попытался представить, где потом окажутся эти видеокассеты из моей корзины, в чьем доме? Они были слишком громоздки, чтобы везти их в Бейрут или в Лондон. Скорее всего, очутятся в парижской комиссионке, где их купят люди, которые никогда не узнают, при каких обстоятельствах были приобретены эти кассеты прежним владельцем. Я расплатился и, выйдя на улицу, сжимая в руке пакет с кассетами, ощутил совершенно детский восторг. Я улыбался каждому прохожему. Я чувствовал такую любовь к Ране и такое неистовое желание, чтобы они с Хайдером были счастливы. Она не права, думал я, что брак имеет предел. И даже если и права и границы существуют, с ними никогда не следует смиряться. По пути я заглянул в булочную и купил большую коробку пирожных для медсестер.