В больнице сообщили, что ожидают прибытия Раны с минуты на минуту и что я могу подождать в ее палате. Сестра, проводившая меня, двигалась слегка бочком, из-за чего походка выглядела одновременно почтительной и робкой. Чуть позже появился знаменитый хирург, представился. Глядя на пустую кровать, поинтересовался, какие отношения связывают меня с пациенткой.

– Она мой друг, – сказал я.

Он чуть улыбнулся.

– Мадам Ламессе уже прибыла, – сообщил он. – Она как раз заканчивает оформление.

Он вышел, а я остался стоять у окна. С видом на переулок. Можно вообразить, что вы в гостинице. Спустя несколько минут из коридора донесся голос медсестры. Дверь отворилась, и вошла Рана. Увидев меня, она заулыбалась. Мы обнялись.

– Спасибо, – прошептала она мне прямо в ухо.

Сестра велела Ране переодеться и вышла, тихонько прикрыв за собой дверь.

– Здесь лучше, чем я думала. – Рана оглядела комнату.

– И у тебя отличный вид на тихую улочку, – добавил я.

– Кому нужен «Ритц»?

Я вышел, чтобы она могла переодеться и устроиться. Медленно спустился по лестнице. Что, если она не выживет, подумал я, или случатся серьезные осложнения и она не сможет ходить, говорить или ослепнет? Подобные страхи терзали меня все время, пока она лежала в больнице. Я нашел лавочку на углу и купил чипсов, печенья, воды в бутылках. Когда я вернулся, она уже переоделась в больничный нежно-голубой халат и забралась под одеяло. Она казалась такой маленькой. Спросила, как я.

– Очень рад встретиться с тобой, – ответил я.

Мы разговаривали о Париже, о погоде, о новом ресторане, про который она прочитала в журнале в самолете.

– Давай сходим, когда все закончится, – предложила Рана.

– Обязательно, – согласился я. Помолчав, я спросил: – Уверена, что не хочешь рассказать родным?

– На сто процентов. Скоро все закончится. Максимум через пару недель.

– Они ничего не заподозрят?

– Скажу, что работа затянулась. В любом случае нам с Хайдером неплохо побыть порознь. Он понимает, что я что-то скрываю. Скрывать – это вообще трудно. Приходится следить за собой, даже за тем, как ходишь, ешь или спишь. А я ведь ужасно неловкая – тебе это известно, – ужасно неловкая лгунья. Раньше я плохо врала, потому что не умела, а сейчас – потому что умею слишком хорошо. Я вышла замуж по любви, но даже у нее есть пределы. У всех браков есть предел. Секрет в том, чтобы знать, где он, этот предел. Дело не в том, что я не хочу волновать его, волновать родителей и вообще всех остальных, просто я этого не вынесу.

Она замолчала и подождала, пока лицо вновь станет спокойным.

– В самолете, когда мы летели над морем, я вспомнила, как в школе нам внушали эти лозунги, что ты, мол, часть организма, часть целого – твоей семьи, твоей страны, арабского мира, человеческой расы. Помнишь?

– Ага.

– Если ты здоров, говорили нам, тогда и остальной организм здоров. Тогда я думала: ну что за глупость, но сейчас чувствую именно так.

Глаза ее наполнились слезами. Я молчал. Ты должен помочь ей, говорил я себе. Поэтому она тебя и выбрала. Не подведи ее.

– Делай что хочешь, – сказала она, и лицо ее было сейчас очень серьезным и искренним. – Только не приноси цветов.

Я расхохотался, и она вместе со мной.

– Разумеется, принесу. Ты любишь цветы.

– В больницах – нет.

– Я принесу цветы.