На Рождество Ханна пригласила меня к своим родителям в Илинг. Это было большое семейное сборище, включавшее парочку тетушек и дядюшек и несколько кузенов. У нее был старший брат, и он тоже приехал. Его звали Генри. А родителей – Дэвид и Стефани, но все звали их Дэйв и Стеф. Судя по их поведению, Ханна рассказала про стрельбу и ранение. Мне было все равно. Генри служил в армии и участвовал в Фолклендской войне. Осознание того, что мы оба имели дело с пулями, установило между нами молчаливую близость. Несколько младших членов семьи высыпали в сад, болтали и курили в темноте. Когда я подошел, они затихли, как делают люди, когда хотят послушать вас. Мы с Ханной оставались, пока все гости не разошлись. Помогли навести порядок. Мы с ее отцом дежурили у кухонной раковины. Я подавал чистую тарелку, он тщательно вытирал и готовился принять следующую. На заднем плане уютно и мирно играл Джон Колтрейн.

Когда все было прибрано, Дэйв настоял, чтобы мы задержались выпить еще по стаканчику. Стеф поставила чайник и спросила, не хочет ли кто-нибудь ромашкового чаю. Дэйв приглушил Колтрейна, налил три маленькие порции виски. Он расспрашивал о родителях. Я отвечал, но коротко, потому что не хотел тогда говорить о них. Ханна рассказала про наш дом в Бенгази, описав его с удивительной точностью.

– Я бы хотела побывать там когда-нибудь, – сказала она, и ее отец с матерью переглянулись. Потом она рассказала, что когда мои родители с сестрой приезжали в гости, мы все спали в одной комнате.

– Как мило, – сказала Стеф, а Дэйв улыбнулся.

В ту ночь Ханна ночевала у меня. Мы болтали и смеялись всю дорогу до дома. Но в постели, когда я погасил свет, настроение изменилось. Она молчала, но я знал, что она не спит. Потом я услышал, как ее дыхание прерывается. Я включил свет и принялся расспрашивать, в чем дело. Она лишь мотала головой, не отвечая, слезы лились рекой. Когда я попытался обнять ее, она увернулась. Спустя несколько минут мы сидели за кухонным столом перед стаканами с водой. Я ждал, сердце едва не выскакивало из груди. Я понятия не имел, в чем дело, но все же подозревал, потому что когда она в конце концов сказала: «Ты как будто все время стоишь на пороге», тут же отозвался: «Прости». Ответ прозвучал слишком быстро и имел противоположный эффект. Она вызывающе взглянула на меня, словно сомневаясь в том, кто я такой на самом деле.

– Я не хочу так жить, – заявила она. А потом удивила меня, протянув свою руку поверх моей, лицо ее смягчилось. – Я хочу, чтобы ты был со мной, но хочу, чтобы ты был со мной по-настоящему.

Несколько недель спустя, пасмурным февральским днем, я ехал в автобусе по Риджент-стрит, когда заметил идущих по тротуару Ханну с матерью. Ханна, казалось, была напряжена, но терпелива. А ее мать, отставая на полшага, выглядела какой-то беззащитной, как будто бы без дочери рядом она не в силах справиться. Что-то в этой сцене очень глубоко задело меня, и я до сих пор не знаю почему.