Рана начала работать в архитектурном бюро отца в Аммане, и когда через несколько лет он вышел на пенсию, то оставил ей дела компании. Она открыла офис в Бейруте и переехала туда. Ответственность, казалось, одновременно и обременяла, и придавала ей энергии. Примерно раз в год она бывала проездом в Лондоне и пересказывала мне всяческие запутанные подробности разнообразных конфликтов и проблем, с которыми она сталкивалась: назойливый коллега-мужчина, который постоянно оспаривал ее авторитет; пошлые вкусы клиента; вымогательство со стороны коррумпированного чиновника в обмен на предоставление необходимых разрешений на строительство. Еще она говорила о своих бейрутских друзьях: как все ужасно заняты и поэтому больше нет времени на тусовки.

– Помнишь, как мы с тобой часами зависали у тебя дома, вообще ничего не делая?

Наши свидания, как, вероятно, все встречи друзей, живущих далеко друг от друга, обрели форму отчетов, в которых каждый старался перечислить все события, случившиеся с того времени, как мы виделись в прошлый раз. Когда мы прощались, я возвращался в свое одиночество с чувством сожаления. Ее жизнь была гораздо более яркой и насыщенной, чем моя. Жизнь, в которой наверняка легко потерять себя ради других. И было кое-что еще, что я почерпнул из наших встреч. То, как она изменилась, как будто возвращаясь к жизни, которой желала. И как это, похоже, укрепило в ней врожденную уверенность человека, который знает, где его место. Она снимала номер в отеле возле Гайд-парк-Корнер и проводила два-три дня, бегая по магазинам и музеям. Всякий раз она бывала так счастлива, что я даже задумывался, не для того ли и создан Лондон. Пускай жизнь здесь казалась тяжким трудом, зато периодические приезды, должно быть, казались самой жизнью.

Она обручилась с графическим дизайнером из Иордании. Его звали Хайдер, и как-то раз он приехал вместе с ней в Лондон. Сначала он немного нервничал, и поэтому я тоже заволновался, но постепенно напряжение спало, и, уходя, я уже считал его порядочным и надежным парнем. Рана смотрела на него как будто одновременно смущенно и гордо. А когда она рассказывала что-нибудь, морщины на его лице разглаживались и пропадали. Помню, как подумал, что, должно быть, это и означает быть влюбленным. Любовь как место отдохновения. Они назначили дату свадьбы и настаивали, что я должен приехать в Бейрут.

– Мы не примем ответа «нет», – сказал Хайдер.

– Ты будешь моим шафером, – сказала Рана.

Я заверил, что приеду, и постарался не обращать внимания на сомнение в ее взгляде. Когда я не приехал, она ужасно рассердилась.

Они поженились в 1993-м. На следующий год Рана появилась в Лондоне одна. Предложила встретиться за ужином у нее в отеле. Рана выглядела чем-то озабоченной, ее дважды вызывали к телефону у стойки администратора.

– Проблемы с работой, – объяснила она. – Нужно быть на связи.

Когда я спросил про Хайдера, она улыбнулась и сказала, что все в порядке. Я проводил ее до лифта, и, уже нажав кнопку вызова, она сказала:

– Я прохожу некоторое медицинское обследование. – И, прежде чем двери закрылись, добавила: – Ничего серьезного.

Годом позже, в 1995-м, через одиннадцать лет после того, как меня ранили, Рана позвонила и попросила меня приехать к ней в Париж. Она собиралась туда на лечение. И больше ничего рассказывать не захотела. Но потом все же призналась:

– Это операция на мозге. Других вариантов у меня нет. Лечение здесь не помогло. Я приняла решение. И никаких отговорок у тебя нет, сейчас лето, учебный год закончен, а между Лондоном и Парижем теперь ходит поезд. Кроме того, я не просто хочу, чтобы ты приехал, – ты мне необходим.

– Я приеду, – пообещал я. – Когда вы с Хайдером прилетаете?

– Хайдера не будет. Никто не знает. Я просто не смогла бы этого вынести. Мой врач помог убедить Хайдера и родителей, что я поправляюсь. Я сказала, что еду в Париж на встречу с клиентом.

– Ты должна рассказать им.

– Справляться со страхами других людей – совсем другое дело. Я подумала, что именно ты это поймешь.