Весь день – и ведя уроки в классе, и непринужденно болтая с коллегами в учительской – я почти дрожал от нетерпения, словно готовился отправиться в путешествие. После работы побежал по магазинам, купил дорогие кремы для лица для мамы, книги для отца, модную кожаную сумочку для Суад. Меньше чем за два часа я потратил сумму, равную месячной квартирной плате. А еще я решил заплатить за ужин, чтобы показать дяде Усаме, как я счастлив принимать его в качестве гостя в городе, который был теперь моим. Дядя ждал меня в лобби отеля. Я повел его в иранский ресторан неподалеку, на Хаммерсмит-роуд. Он сказал, что совершенно не разбирается в иранской кухне, и попросил меня сделать заказ. Я заказал слишком много. Мы смеялись, когда официант попытался втиснуть все эти тарелки на наш маленький столик. Нас пересадили за стол побольше. Дядя Усама достал фотоаппарат и попросил официанта нас сфотографировать.

– Документальное свидетельство, – сказал он. – Иначе сестра мне не простит.

Впервые за пять лет, подсчитал я, родные меня увидят. Поправь воротничок, улыбайся, сохраняй самообладание.

– Как она? – спросил я.

– Постарела, но все так же красива. Гордится сыном. Как и все мы. Но, – тут он запнулся, – она ничего не говорила, но я знаю свою сестру. Она не понимает. Она же знает, как сильно ты любишь родной дом, и потому подозревает худшее. Как и все мы.

– Я опасаюсь, что меня потом не выпустят, да и вообще много чего запретят, – проговорил я.

Он крепко стиснул челюсти.

– Этого мы и боялись, – сказал он.

Я наблюдал, как меняется его лицо. Если он догадается, подумал я, то, наверное, я не смогу удержаться и выложу ему все как есть.

– Ты сболтнул лишнего в университете?

– Вроде того.

– Попал в черные списки?

– Боюсь, что так.

– Откуда ты знаешь? Может, тебе просто показалось.

– Точно не показалось.

– В любом случае, – внезапно перешел он на шепот, – может, оно и разумно. Сейчас все очень плохо. Тысячи людей в тюрьмах. Я знаю тех, кого арестовали всего лишь за неосторожное слово. А у этих мерзавцев уши повсюду.

Несколько секунд он просто молчал, не сводя с меня пристального взгляда.

– Расскажи моим, что у меня хорошая работа и что я собираюсь начать работу над докторской. Обязательно скажи это. Особенно отцу.

– Скажу, – пообещал он. – А на какую тему?

– «Сравнительное исследование „Послания о прощении“ и „Божественной комедии“, аль-Ма’арри и Данте». Пожалуйста, и про это не забудь сказать.

– Ни в коем случае.

Помолчав, я добавил:

– И скажи им, что я счастлив.

– Послушай, – наклонился он ко мне, – я знаком с министром. Он хороший человек. Я могу попросить его похлопотать.

– Нет смысла, – сказал я. – Я написал памфлет, осуждающий диктатуру, и опубликовал его в местной газете в Эдинбурге. Стукачи прознали и донесли в Триполи. Они отозвали мою стипендию, велели вернуться в Триполи и самому дать объяснения.

– О господи… – выдохнул он. – Это еще хуже, чем я думал. Гораздо хуже. Но, Халед, зачем вот так губить свое будущее? – И добавил, обращаясь скорее к себе самому: – Я всегда считал тебя умным парнем.

Я проводил дядю до отеля. Ему нужно было успеть на утренний рейс. Вручил подарки, и он заверил, что они совсем не займут места в его багаже.

– Я бы и тебя упаковал, если бы мог, – вздохнул он и вытер слезы.

Никогда в жизни не видел, чтобы дядя Усама плакал.

Не знаю, что на меня тогда нашло. Мне казалось, что меня тут вообще нет. Что все это происходит с кем-то другим, а я всего лишь наблюдаю со стороны. Мы обнялись, и я сказал, как взрослый мог бы сказать ребенку, который еще не до конца понял, что время течет, что настоящее – мимолетно:

– Ничто не длится вечно.