Я еще глубже погрузился в чтение и ознакомился с процессом развития – или тем, что я посчитал развитием. Например, я понял или подумал, что понял, почему Вулф считала, что Ричардсон открыл дорогу Генри Джеймсу. Я увидел, что хотя Гюстав Флобер на полвека младше Вальтера Скотта, из них двоих француз был более зрелым. Я понял, почему некоторые думали, что Нагиб Махфуз[28] в долгу перед Стендалем, или как на Тайиба Салиха[29] повлияли Джозеф Конрад и Эрнест Хемингуэй. А прочитав Лоренса Стерна, я был убежден, что Ахмед Фарис аль Шидьяк[30] тоже его читал. Я полагал, что кое-что знаю о том, что подразумевалось под духом Гёте и Гёльдерлина или каким образом «Тысяча и одна ночь» очутились среди текстов, оказавших влияние и на Гёте, и на Сервантеса. Я был очень взволнован, узнав, что и Роберта Льюиса Стивенсона тоже вдохновляли сказки из моего детства. В Хорхе Луисе Борхесе я обнаружил и Стивенсона, и «Ночи». Я видел, как эти пересечения и взаимные обмены сплетаются, подобно нитям, образуя цельную ткань литературы, что не существует ничего разрозненного. Я начал видеть романы и поэзию – на самом деле все поле человеческого творчества – не как размеченное границами пространство, составленное из языков, периодов, стилей, школ и цивилизаций, но скорее как великую реку со своим собственным внутренним истоком; что независимо от поверхностных различий, от Т. С. Эллиота до Бадр Шакира аль Сайяба, от Чосера до Дерека Уолкотта, в глубине присутствует единство, всегда доступное следующему писателю. У меня появилась надежда, и она крепла, по мере того как я все дальше продвигался по дороге познания, что Хосам Зова – автор рассказа, так глубоко на меня повлиявшего, когда мне было всего четырнадцать, и с тех пор стоявшего за всем, что я читал, – будет участвовать в этом великом походе, что хотя он полностью замолчал с тех пор, как вышел сборник его рассказов, ровно в том месяце, когда в меня стреляли, в апреле 1984-го, может, он запоет вновь, и с еще большей силой.