Рана и Сехам решили собрать всех вместе, и мы впятером, с Хью и Люси, встретились в пиццерии в Сохо. Место предложил я, и когда все расселись за круглым столом, они просто ахнули при виде огромного старинного зала и расписного потолка. Я был рад повидаться. Я чувствовал себя непринужденно и даже отчасти гордился, что они в том городе, который я теперь считаю своим. Но, по мере того как тянулся вечер, а я наблюдал и слушал, как они беседуют о своей жизни в Эдинбурге, текущей без всяких перемен, которые, естественно, происходили, но вполне ожидаемым образом – их забавное удивление, например, когда такой-то-и-такой-то отправился провести свой академический отпуск в Перу, дабы найти себя, или по поводу другого человека, который теперь стажировался в известном архитектурном бюро, – все их впечатления и мысли казались мне либо притворными, либо совсем неинтересными. Мой вклад в беседу сошел на нет. Я откинулся на спинку стула и молча не соглашался почти с каждым высказанным мнением, даже с теми, с которыми был согласен. Когда мы вышли на вечерний воздух, мне захотелось сбежать. Но вместо этого я подтвердил, что да, разумеется, обязательно нужно повторить, и проводил их до станции метро. Рана удивилась, когда я начал прощаться. Ее остановка, «Ноттинг-хилл Гейт», была по пути к Шепердс-Буш, и она рассчитывала, что мы поедем вместе. Я сказал, что мне нужно пройтись, подумать о работе, которую сдавать на днях. Мы обнялись, и я ушел с чувством облегчения и сожаления.

Учеба требовала много времени и сил. Я все реже и реже виделся с Мустафой. Мне нужно было все мое время. Я прочел «Миссис Дэллоуэй». Прочел «Клариссу» Ричардсона. Прочел сестер Бронте и Диккенса. Прочел Троллопа, Джорджа Элиота, Теккерея и Гаскелл. Я читал настойчиво, жадно и в хронологическом порядке, от Чосера к Елизаветинской эпохе и далее к Грэму Грину. Преподаватели были хорошие. Но я чересчур серьезно подошел к делу. И был в тихом ужасе, к примеру, когда после первой недели преподаватель повел нас в бар колледжа и небрежно так, с пинтой пива в руке, бросил, что не ожидает, что мы прочтем эти громоздкие викторианские романы от корки до корки. Но я читал, и чем больше читал, тем более зыбкими и непостоянными казались не только тексты, но и все прочее – пейзаж из движущихся деталей. Я беспокоился, что не имею определенного мнения. Правда, меня не слишком-то заботили мнения. Вместо этого я хотел пребывать в молчаливой реальности хорошей книги, наблюдать и чувствовать. Впрочем, мне и не было нужды беспокоиться. Я успешно учился, профессора и однокурсники относились ко мне с уважением. Я начал получать удовольствие.

Завел друзей – обычных приятелей. Мне нравилось, если пользоваться отцовской терминологией, проводить с ними время, но я никогда не был уверен, до какой степени можно им доверять. Довольно часто я ощущал эту лакуну в наших отношениях. И хотя понимал, что дело во мне, я практически никак не мог это изменить. Но то немногое, что в моих силах, старался сделать.

У меня случилось несколько романов. Ни один не продлился долго. Когда мы в конце концов оказывались в постели и прежде, чем доходило до сбрасывания одежд, я выключал свет. Если ее рука касалась шрама или вмятины на спине и тут же звучал вопрос, я прибегал ко лжи, предложенной Раной тогда, в море: «Автомобильная авария в детстве».

Однажды я решился рассказать правду. Не столько из чувства близости, уговаривал я себя, а скорее в качестве эксперимента. Но это было неправдой. Ее звали Ханна. Мы встретились на занятии по поэзии. Помню, как при ней изменилась атмосфера. Она говорила тихо, нежным голосом, ее «с» слегка шелестели. А когда она посмотрел на меня, я тут же затих, успокоился, и как будто больше мне ничего не было нужно. Она пришла на ужин и принесла подарок, «Похвалу», тоненький томик стихов Роберта Хасса, американского поэта, о котором я не слышал. Обложка у книги была серо-зеленого цвета с тисненой иллюстрацией – черные ягоды. Ханна прочла свое любимое стихотворение из сборника. Я до сих пор помню ее лицо, невозмутимость в ее голосе, когда она дошла до этих строк:

Она расспрашивала о моем детстве. Я сказал, что в нем не было реки, но было море. После она захотела узнать про шрам. Она перекатилась через меня, включила свет, глаза ее, прищурившиеся от яркого света, изучали мою грудь, словно это был документ, содержавший важную информацию. Ее мягкие теплые волосы цвета осенней листвы рассыпались по моей коже. С каждым ее движением, даже едва заметным, они шевелились. Я попытался ответить на ее вопросы. Я хотел ответить. Я рассказал ей то, чего никогда никому не рассказывал. Она замолчала и погрустнела. Теперь глаза ее были воспаленно-красными, словно она прошла сквозь дым костра. Внезапно она выскочила из комнаты, и сердце мое бешено заколотилось. Сейчас соберет вещи и уйдет, решил я. Но затем услышал, как она наливает воду в стакан. К тому моменту, как она вернулась, я решил, что лучший способ закончить разговор – это сказать, как хорошо было наконец-то об этом поговорить. Она страстно поцеловала меня.

– Мне так жаль, – сказала она. – Мне так жаль тебя.

Я ни секунды не сомневался, что она именно это имеет в виду, и, ни разу не услышав этого ни от кого другого, я растерялся, настолько это было желанным, настолько иссохла земля моей души, и, прежде чем я осознал, что происходит, полились слезы. Мы опять занимались любовью и долго потом лежали в объятиях друг друга. Дальше мы должны были уснуть, вступить в ночь на равных, но я не спал, и вновь хлынули слезы, внезапно и с пугающей безудержностью. Я заперся в ванной и надеялся, что она не слышит. Вернулся совершенно изможденный, лег рядом, глядя, как она спит в слабом утреннем свете, слушая ее имя, тихо звучащее в моей голове, повторяя его на разные лады: Анна, Аннабель, Энни – по-арабски Нуна. Именно тогда передо мной вдруг мелькнуло: возможность быть свободным, работа, которая для этого потребуется, обстоятельства, разговоры, и признания, и время. Я увидел все это.