Вскоре после того, как Генри оставил попытки уговорить меня продолжить образование, я спросил, не может ли он написать мне рекомендацию. Я подал заявление в Биркбек, но без особого энтузиазма. На собеседование я отправился именно в таком настроении, но что-то изменилось, когда завкафедрой пригласила меня в кабинет. Стены сплошь в книжных полках напомнили об отце. Книги повсюду пахнут одинаково. Она села в кресло напротив, держа в руках лист бумаги. Вошел один из ее коллег, молодой человек с квадратным и каким-то аскетичным лицом, сел рядом с ней. Он внимательно посмотрел на меня, с искрой доброжелательности в глазах.

– Почему вы хотите изучать английскую литературу? – спросила дама.

– Я всегда любил литературу, – ответил я. – Английскую литературу. – И сам понял, насколько неубедительно звучат мои слова.

– Профессор Уолбрук очень высокого мнения о вас, – сказал молодой человек, и дама взглянула на меня гораздо мягче.

Я уже готов был выбежать из комнаты, как она проговорила:

– Я прочту вам кое-что. – Она опустила взгляд на листок. Я подумал, что это может быть письмо из Скотланд-Ярда или даже из ливийского посольства, убеждающее, что мне не следует предоставлять место. – А затем мы хотели бы услышать, что вы об этом думаете.

Как хорошо! Будто окунаешься! Так бывало всегда, когда под слабенький писк петель, который у нее и сейчас в ушах, она растворяла в Бортоне стеклянные двери террасы и окуналась в воздух. Свежий, тихий, не то что сейчас, конечно, ранний утренний воздух; как шлепок волны; шепоток волны; чистый, знобящий и (для восемнадцатилетней девчонки) полный сюрпризов; и она ждала у растворенной двери: что-то ужасное вот-вот случится…[26]

Взгляд профессора задержался на странице на секунду, прежде чем она проговорила, скорее сама себе:

– Пожалуй, здесь можно остановиться. Вы узнали фрагмент?

Я не мог ей рассказать, что пронеслось у меня в голове, – что всего годом ранее, когда мне тоже было восемнадцать, я смотрел не из растворенной двери, но в открытое окно и ждал, что вот-вот случится нечто ужасное.

Мужчина, все это время не сводивший с меня глаз, спросил:

– Откуда это, как вы думаете?

– Не знаю, – признался я.

– Неужели? – Дама откровенно удивилась.

Я подумал, что либо она прикидывается, либо я провалился.

Мужчина покосился на нее, потом опять обратился ко мне:

– Какие мысли рождает у вас этот фрагмент?

– Не уверен, что я все понимаю.

– Какие чувства он в вас пробуждает? – вступила дама.

– Хорошие, – брякнул я. – Мне сразу становится хорошо.

– Почему? В конце концов, должно произойти нечто ужасное.

– Да, – согласился я. – Но думаешь только об утреннем воздухе. И это прекрасно – в смысле, то, что написано.

– И вы не узнаёте автора? – вновь уточнила она.

– Нет.

– Это из «Миссис Дэллоуэй». Вы не читали Вирджинию Вулф?

– Нет.

– Расскажите, что вы читали, – предложил мужчина. – О книгах, которые вам нравятся.

Я рассказал про Сенеку и Рис и почувствовал, как повисла странная тишина, когда я упомянул «Отданное и Возвращенное» Хосама Зова – книгу, которая доступна только по-арабски. Тут я почувствовал себя увереннее, понял, что у меня есть преимущество. Я рассказал, как услышал этот рассказ по Би-би-си и что это было впервые, когда вместо новостей прочли художественное произведение. Им это показалось интересным. Воспользовавшись моментом, я рассказал и про Абу аль Ала аль-Ма’арри.

– За триста лет до Данте, – сказал я, – он написал «Послание о прощении», в котором поэт спускается в подземный мир. Неужели вы никогда об этом не слышали?