В свои первые месяцы в Лондоне Мустафа, как заправский рыбак, забрасывал сети. Он вовлек в свою орбиту множество приятелей. Но вскоре, разбирая улов, быстро стал скептиком и принялся выбрасывать неподходящих. В итоге осталась лишь горстка, да и те постепенно выдохлись, так что к тому времени, как он добрался до берега и вернулся в Ливию, остался только я. А поскольку одного друга никогда не бывает достаточно, меня тоже пришлось отпустить. В этом нет, разумеется, ничего драматичного, как и необычного. Многие разочаровываются в друзьях. Некоторые, вроде Мустафы, считают, что дружба – та дружба, что существовала между нами, освященная кровью, – должна быть, как романтическая любовь, моногамной. Из-за этого он постоянно кипел от ревности. Он никогда не мог смириться с моей дружбой с Раной, например, а позже с Хосамом – особенно с Хосамом. Он в самом деле страдал из-за этого. Точно так же и с другой стороны: всякий раз, желая выразить всю глубину дружбы со мной, он говорил, что мы не такие, как все, что мы вместе прошли сквозь огонь, что он готов сделать для меня все что угодно, даже принять еще одну пулю, если придется, и что сколько бы друзей я ни завел, никто не поймет меня так, как он. А спускаясь с заоблачных высот, отвлекался на безудержную критику кого-нибудь из приятелей, с наслаждением сплетничая. Дружба с Мустафой была вопросом соперничающих привязанностей. Это, разумеется, до определенной степени справедливо и для меня, иначе с чего бы мне льстили подобные заявления? Но такая привычка сделала его настороженным по отношению к другим и заставляла, как я сейчас понимаю, все с большим подозрением относиться к человечеству. Возможно, все это вместе и повлияло на выбор сомнительного пути, на который Мустафа ступил более чем четверть века спустя после расстрела на Сент-Джеймс-сквер, когда вернулся в Ливию и взял в руки оружие во время февральской революции 2011 года. Он стал одним из лидеров повстанцев, и сегодня, во время моей вечерней прогулки до дома, где каждый шаг все ярче воскрешает прошлое, я нахожу этот факт даже более обескураживающим.

Но тогда, в Лондоне, социальные аппетиты Мустафы были безграничны. Его практически невозможно было застать в одиночестве. В какой-то момент он сошелся с четырьмя братьями – родом из Бенгази, богатые, гламурные и необузданные. Мы слышали об этом семействе. Их отец появился в одном из телевизионных дознаний, которые государство проводило в начале 1980-х и постоянно тогда транслировало. Мне такое смотреть не разрешали, но когда родителей не было дома, я включал телевизор и становился прямо перед ним. До сих пор помню восторженный ужас, пережитый тогда. Подозреваемый обычно сидел в углу серой комнаты без окон, затравленный, виновный и потерянный. Нормальный привычный порядок вещей разрушен, смыслы рухнули, и теперь он оказался в мире, где правила неизвестны.

В детстве я патологически боялся безумия. Так же, как темноты. Однажды я услышал по радио, что безумие – это состояние, когда ни в чем нельзя быть уверенным, не на что опереться. Об этом сказали как бы между делом, как о хорошо известном факте. Один из моих учителей описывал это как потерю контроля над своим разумом. Я, помню, недоумевал тогда, что здесь подразумевалось под словом «контроль»? Если необходимо намеренно контролировать разум, тогда кто в первую очередь отвечает за это? Тема крайне волновала меня и делала любое проявление неосмысленности – ночной кошмар, или когда я просыпался, не понимая, где я, или когда на похоронах взрослый человек срывался в истерику – одновременно притягательным и абсолютно ужасающим. Но ни одно из них не было более жутким, чем эти отрывочные просмотры телевизионных допросов, когда за моей спиной пустой дом и я держу палец на кнопке выключения на случай, если услышу, что родители возвращаются, и звук приглушен настолько, что я слышу собственное дыхание, загипнотизированный скудными декорациями, зловещей атмосферой, задаваемыми вопросами и жесткими нетерпеливыми голосами безликих людей, которые их задавали. Они, как и я, стояли за камерой. Однажды обвиняемый, пожилой человек в светлом костюме – профсоюзный деятель, если я правильно помню, – обильно потел. Он продолжал старательно отвечать на вопросы, когда над пахом у него появилось крошечное пятнышко. Я подумал, это капля пота, упавшая с его взмокшего лба, но потом пятно начало расти и расползаться, пока не приняло форму облака.

Отцу приятелей Мустафы повезло, он провел в тюрьме всего два года, а потом ему позволили уехать за границу. Сейчас он жил в Каире и время от времени навещал сыновей в Лондоне. У них был дом в Кенсингтоне. Мы с Мустафой ездили туда несколько раз. Однажды встретили там отца семейства. Он сидел в гостиной перед телевизором, одетый в белую джелаби, курил и, наклонившись вперед и упираясь локтями в колени, напряженно смотрел футбольный матч. Он пожал нам руки, не отрывая глаз от экрана.

Все четыре брата учились в британских школах, дорогих пансионах, где их время от времени отстраняли от занятий или исключали за плохое поведение. Рядом с ними всегда не отпускало ощущение опасности, чувство, что непременно что-нибудь пойдет не так. Но одновременно они были невероятно обаятельны и щедры. Парни отлично одевались, ценили изысканную еду и водили нас с Мустафой по ресторанам и ночным клубам, которые мы сами никогда не могли себе позволить. Они привлекали внимание самых разных людей – дельцов из Сити и даже нескольких подозрительных типов, торговавших драгоценными камнями и крадеными произведениями искусства. Однажды в их доме кто-то из гостей достал пистолет и тот пошел по рукам, как трофей. Сердце мое забилось, когда оружие приблизилось ко мне. Я повертел его в руках, надеясь, что это сошло за искренний интерес. В их обществе я всегда так действовал: инстинкт подсказывал не привлекать к себе особого внимания. Большую часть времени мы зависали у них дома, слушая новые пластинки и потягивая виски. Братья любили готовить, соревновались на кухне, специально мешая друг другу. Порой они становились как клубок агрессивных рептилий, попавших в одну яму. Иногда мне нравилось там бывать, но ездил я туда в основном потому, что волновался за Мустафу. А потом понял, что он, хотя настойчиво сам приглашал меня, тоже чувствовал необходимость присматривать за мной.

Однажды очередным бесцельным днем один из братьев, самый младший, подошел и плюхнулся рядом со мной на диван.

– Как насчет приключений? – шепнул он. – Чувствуешь в себе авантюриста?

Я понятия не имел, о чем он. А потом он раскрыл ладонь, и прямо по центру ее лежала ярко-желтая таблетка. Мустафа в мгновение ока пролетел через всю комнату и свирепо схватил парня за руку.

– Еще раз увижу, – прорычал он, уткнувшись носом прямо в лицо парнишки, хотя и удивленное, но при этом странно игривое, словно он помнил, как ему уже угрожали, и его это забавляло, – я сказал, еще раз увижу – руки тебе оторву, понял?

Повторение смягчило угрозу. Старший брат разнял их, наполнил бокалы и настоял, чтобы оба выпили за здоровье друг друга.

– Поэт, – обратился он ко мне (у них для всех были прозвища, и меня они прозвали вот так), – всякий раз, как ты рядом, твой друг сам не свой.

Мустафа промолчал.

– Такой чопорный и правильный. Но когда тебя нет, дьявол, что прячется в нем, выходит наружу.

В тот вечер мы задержались дольше, чем следовало. Каждый раз, как я собирался уходить, Мустафа просил посидеть еще минут десять. Я подумал, что он хочет расстаться с братьями на положительной ноте, но чем дольше мы оставались, тем мрачнее он становился. И вдруг начал плакать. Дело в алкоголе, подумал я. Братья столпились вокруг, настаивая, чтобы он рассказал, в чем дело, но Мустафа лишь стискивал руки так, что кровь совсем отхлынула от них и они побелели. Он рыдал в голос. Никогда этого не забуду. Он заорал диким криком и все кричал и кричал, выбежав из дома. Я остановил братьев, которые ринулись было следом, заверил, что я о нем позабочусь. Я старался не отставать. В конце концов Мустафа замедлил бег и мы пошли шагом через Гайд-парк, молча. Спустилась ночь, среди деревьев было тихо и прохладно.

– Ты в порядке? – спросил я, и он кивнул. – Не понимаю я этих людей, – продолжал я.

– Как и я, – отозвался он, и я помню, каким облегчением было наконец-то услышать его голос.

– В смысле, я не могу понять, чего они хотят, что ими движет, почему они торчат в своем доме взаперти, никуда не выходят, не выходят в мир?

– Потому что они братья, – сказал Мустафа. – А братья соперничают. А соперничество отвлекает.

Интересно, а может, он и про меня так думает? А потом я понял, что он, наверное, испытывает такие же чувства к своему брату Али, которому, хоть он и младше, пришлось взвалить на себя обязанности старшего брата, который поступил в университет, первый в их семье, получил стипендию в британском университете, уехал и профукал такую возможность.

У метро «Ланкастер-Гейт» мы распрощались. Он поехал на север, а я зашагал на запад.

Недели через две мы опять вернулись в Кенсингтон. Никто не вспоминал о случившемся. Двое средних братьев затеяли спор. Что-то насчет денег. В какой-то момент они вскочили и налетели друг на друга, как бараны. Сцепившись, они пинали и колотили друг друга с яростной злобой. Старший и младший попытались разнять их, но безуспешно. Впрочем, усилия их казались формальными и небрежными. Меня эта сцена крайне встревожила. Я попытался было вмешаться, но Мустафа оттащил меня и тихо проговорил: «Пора уходить». Он вышел, и я следом за ним. Помню, подумал, что ведь и вправду можно просто уйти – человек может просто уйти, всегда есть такой вариант. Мы опять побрели через парк. Не помню, о чем именно мы говорили, но смутно припоминаю, что я все рассуждал, как это странно и неприятно видеть, что братья дерутся. Мустафа выдавил пару слов. Он слушал и молчал, как человек, который знает, что с наивными детьми нужно обращаться бережно.