Когда в пятницу приехала Рана, я уже чувствовал себя лучше, вполне приемлемо, чтобы втащить по лестнице свой старый чемодан.

– Твоя хозяйка была очень озадачена, – рассказала Рана. – К ней приходили двое полицейских и расспрашивали. «Я не люблю проблемы», – сказала она. Я заверила ее, что у тебя нет никаких проблем, просто «семейные обстоятельства», и она больше не задавала вопросов. На выходе я столкнулась с одним из твоих соседей, ну или он так представился. Он меня напугал. Расспрашивал про тебя, а когда я не захотела отвечать, просил передать, что Саад шлет наилучшие пожелания.

В те выходные Рана была в хорошем настроении, спокойна и явно рада побыть со мной. По временам все было почти как раньше. Она согласилась занять кровать, а я спал на диване. Она осталась до воскресенья и совсем не радовалась, что приходится возвращаться. Я проводил ее до станции и в автобусе признался, что собираюсь переехать, что хочу найти работу и начать платить за жилье.

– Понятия не имею, как это сделать, – сознался я, – но как-нибудь справлюсь.

– Ты справишься, – ответила она, и прозвучало так, будто она и вправду так думает. Рана положила голову мне на плечо. – Ты обязательно справишься, – повторила она, и я был уверен, что именно так она и думает.

– И тогда ты будешь приезжать ко мне как гостья, – сказал я.

– А я уже.

Я вернулся к себе с намерением немедленно открыть чемодан, но еще три дня он простоял в углу комнаты нераспакованным. В карман одной из рубашек Рана положила мамин пузырек с мускусом. Я вытащил его и хотел было закрутить плотнее, от чего крышечка сломалась. Я поставил пузырек на полку в ванной, и запах быстро заполнил пространство. Рана аккуратно сложила каждый предмет одежды, уместив их в одной половине чемодана, а в другую половину сложила все мои книги, тщательно, как пазл, не оставив между ними ни малейших зазоров. Там было отцовское «Послание о прощении» в бордовом кожаном переплете и другие книги, которые я привез из дома: «Песнь дождя» Бадр Шакира аль-Сайяба[17]; «Путешествия ибн Баттуты»[18], которая была у меня в детстве и сопровождала все отроческие годы; «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», потому что, помимо родителей и Оксфордского словаря, моим учителем английского был также Роберт Льюис Стивенсон, непринужденность и простота его фраз, в которых живет искренний и жизненный природный дух; четыре тома, составлявшие роман «Нога за ногу» Ахмада Фариса аль-Шидьяка[19], который, как говорили мои родители, стал основой всей прочей арабской художественной литературы и который из-за возмутительных и скандальных эпизодов крайне редко издавался без купюр после первой публикации в 1855 году. Мой отец сберег это издание, не подвергшееся цензуре. И еще две книжки, купленные в букинистической лавке в Эдинбурге: стихи Сильвии Плат и единственный роман Вагиха Гали, «Пиво в бильярдном клубе»[20], который я не успел прочесть, потому что купил его всего за несколько дней до того, как мы с Мустафой сели в автобус до Лондона, и который – возможно, по той же самой причине – остается непрочитанным по сей день. Итак, вся моя библиотека состояла из десяти томов. Я расставил их в ряд на одном из низких подоконников.

Закончив разбирать вещи и решив, что полностью опустошил чемодан, я обнаружил, что во внутренний карман Рана сложила мою почту. Семь конвертов от мамы с ливийскими марками, с моим именем и эдинбургским адресом – который больше не был моим адресом, – аккуратно надписанных ее родным почерком по-арабски и по-английски. Я прочел их все и не нашел никаких изменений в интонациях, никакой внезапной тревоги. Тысяча и одна беда может обрушиться на нас, а люди, которых мы любим больше всего на свете, не будут иметь об этом ни малейшего представления. Вот почему мы должны оставаться рядом с ними, на расстоянии вытянутой руки. В следующий раз, когда писал домой, я сообщил, что переехал во временное жилье. «Мы с друзьями хотим снять квартиру. Так дешевле, и так мы сможем сами готовить. Не пишите, пока я не пришлю свой новый адрес».