После телефонного разговора я сначала воспрянул духом, но потом начали медленно возвращаться старые страхи. Вдруг родители просто делали вид, будто все по-прежнему? Они ничего не спросили про Фреда и его семью. Не поинтересовались моими успехами в учебе. Они как будто старались вообще не задавать мне никаких вопросов о здешней жизни. И Суад тоже – за те несколько секунд, что мы успели поговорить, прежде чем отец отобрал у нее трубку, она звучала замкнуто, как замо́к. Тревожнее всего было то, что каждый из нас знал свою роль и отлично ее играл. Единственным подлинным, чем мы делились, были наша любовь и наши страхи. Я сидел на диване в чужой квартире в Ноттинг-хилл – месте, которое не было моим, но больше у меня ничего не было, и моя любовь и страх были единственными вещами, которыми я по-настоящему владел. Я вцепился в них, потому что тогда они казались такими же осязаемыми, как материальные предметы. Мне было восемнадцать, и я отчаянно нуждался в ком-то, кто наставлял бы меня. Независимость, которую прежде я ценил очень высоко, практически боготворил, стала теперь моим проклятием, самим дьяволом во плоти. Именно к зависимости должен стремиться здравомыслящий ум – зависеть от других и в свою очередь быть тем, от кого зависят.

Я столько раз прокручивал в голове телефонный разговор, что почти перестал спать. Я сходил с ума от сомнений. Никак не мог догадаться, подозревает моя семья что-то или нет. Их поведение было разумным при любом варианте. Если они считали, что я имею какое-то отношение к демонстрации, они не стали бы упоминать об этом, поскольку тогда власти получили бы подтверждение данного факта. С другой стороны, если родители думали, что я все еще в Эдинбурге, они не хотели задавать слишком много вопросов, особенно о внеучебной деятельности, на случай, если такие подробности вызовут неодобрение у нашего слушателя и нас заклеймят как «буржуазных реакционеров» – такое случалось с теми, кто любил театр и прочую изысканную культуру.

Но тогда возникала другая вероятность: властям известно о моем участии в демонстрации, у них есть список раненых, возможно полученный от кого-то из сотрудников больницы в обмен на деньги или автомобиль новой модели. Я видел, как этот человек – который намеренно откашлялся в тишине, наступившей, когда отец пошел позвать маму и Суад, и даже дважды, чтобы не оставалось сомнений, кто здесь босс, – натравливает свору служак, как они возникают у наших дверей, яростно стучат, забирают отца на допрос. Я видел лица Суад и мамы, слышал тишину тревожных вечеров. В таком сценарии, думал я, все реплики родителей и сестры по телефону были бы срежиссированы властями. Я задавался вопросом, не связано ли это с тем, что сказал отец насчет того, что мне никогда не придется о нем беспокоиться. Но тогда он не смеялся бы настолько естественно. Разве что государство заверило его, что никто меня пальцем не тронет, попросив продолжать убеждать меня вернуться домой по окончании учебы, и тогда его смех был связан с этой счастливой уверенностью. «Это всегда будет его страна, – могли они сказать. – Все дети совершают ошибки».

Нет, решил я потом, они все-таки хитрее. Если бы властям было известно, что я участвовал в демонстрации, они не стали бы сообщать моей семье. Они захотели бы держать родных в неведении. С точки зрения режима – рассуждал я, спеша утром в библиотеку, как будто у меня была назначена важная встреча, – нет никакой пользы, чтобы мои родители знали, что я был среди участников демонстрации на Сент-Джеймс-сквер. Они бы хотели, чтобы родные по-прежнему с нетерпением ждали моего возвращения. Моя семья – насколько я мог представить себе логику властей – была приманкой.

Никогда больше не звони, сказал я себе. Вот еще одна вещь, которая больше для тебя не вариант. Еще одно несомненное. Не плачь и не звони домой. По крайней мере, в обозримом будущем. И я тут же решил – не потому, что мог заглянуть настолько вперед, а просто потому, что это был максимум, с которым мог справиться, – что дам себе три месяца. А пока пиши, только изредка. Не слишком часто. Но и не слишком нечасто. Раз в три недели, потом в четыре, пять, семь. Отучи их. И не указывай свой адрес. Пока не надо. Да все вообще пока не надо.

Дышать было все так же трудно. Я не выходил из квартиры несколько дней. Потом позвонила Рана.

– Ты им звонил? И как? Чудесно. Я же говорила! Я так рада. Голос у тебя гораздо лучше. Я тут подумала, – продолжила она, – ты не хочешь забрать свои вещи? Я могу собрать и привезти их в пятницу.

Я представил, как она появляется в моем логове, болтает с хозяйкой. Я не мог припомнить, как выходил из дому в тот день, прибрался ли, сложил ли одежду, застелил ли постель.

– Тебе нужно всего лишь позвонить и предупредить, что я зайду, – предложила она.

– А если тебя кто-нибудь увидит?

– И что?

– За тобой могут проследить, – предположил я.

– Пускай попробуют. – Она коротко нервно хохотнула.

За следующие пару дней с легкими у меня стало хуже. Поднимаясь по лестнице, я вынужден был несколько раз останавливаться перевести дух. Посреди ночи я проснулся от скрипа двери и понял, что это мое сиплое, свистящее дыхание. Я позвонил в больницу, и они велели прийти. Меня принял тот же доктор, который трясущимися руками разрезал на мне одежду. Пожимая мне руку, он чуть покраснел. Я не помню его имени, но до сих пор вижу его лицо, открытое и честное, – лицо, которому трудно отказать в просьбе. Я думаю, именно поэтому в хаосе того дня он показался моложе, чем был на самом деле. Доктор сказал, что рад видеть меня в такой хорошей форме.

– Мы не знали, куда выслать ваши медицинские документы, – сказал он.

Я записал адрес.

Он осмотрел швы, пару раз извинившись за холодные пальцы, потом спросил, нравится ли мне жить в Ноттинг-хилл. Взял кусочек ватки, смочил спиртом и начал стирать липкие отметины от пластыря.

– Заживает отлично, – сказал он, – больше бинтовать не надо. – Потом он прослушал мою грудную клетку, объясняя, с длинными паузами, от чего я почувствовал, что мой случай необычный, что им пришлось удалить верхнюю часть правого легкого. – Со временем – человеческое тело удивительно устроено – ваше дыхание придет в норму. Но пока, однако, требуется терпение.

Возможно, возвращение в ту же самую больницу, или лицо доктора и воспоминания о том, как он раз за разом кричал «сюда», или, может, одно-единственное слово «терпение», распахнуло врата. Я сломался. Я не плакал, но больше и не не плакал. Я опустил голову, и слезы сами полились. Добрый доктор положил руку на мое левое плечо, мое здоровое плечо. Какая странно невесомая у него рука, подумал я, и как любезно с его стороны просто молча подождать. Затем он вышел из кабинета. Я надел рубашку. Он вернулся с маленьким картонным стаканчиком, наполовину наполненным очень холодной водой.

– Я хочу домой, – признался я. – В свою страну.

Его взгляд задержался на мне. Этот человек, думал я, который однажды спас мою жизнь, может, сумеет сделать это еще раз.

– Я не знаю, возможно ли это… – пробормотал я. – То есть если можно изменить запись в документах, указать другую причину операции, опухоль, к примеру, или несчастный случай.

Теперь в глазах его мелькнула тень страха, которую я уже видел при нашей первой встрече. Извинившись, он вышел, уже надолго. А вернулся в обществе хирурга постарше, который меня оперировал и который, я был уверен, гораздо опытнее в том, чтобы сказать «нет».

– Мы очень сочувствуем, – начал он, – и правда хотим помочь. Но даже если отбросить этические соображения, любой врач сможет определить причину ранения. Однако мой коллега сказал, что у вас трудности с дыханием. Опишите мне подробно, что вы чувствуете.

Бывают моменты, когда завеса на миг падает и вещи открываются такими, каковы они в действительности. В это мгновение ваши ноги касаются земли, вы чувствуете себя связанным с реальностью, предметами, фактами и настоящим.

– Там что-то есть. Я чувствую это, – сказал я и, прежде чем пауза затянулась, добавил: – Не хочу на этом зацикливаться. – И встал.

Мне выдали ингалятор, какие-то таблетки и велели обращаться, если не будет улучшений.

– Пожалуйста, постарайтесь не напрягаться, – попросил младший.

Я хотел уточнить у него, уверен ли он, что они не пропустили частицу пули, осколок, пылинку. В конце концов, все в этом мире оставляет след. Но вместо этого я поблагодарил их и пожал им руки.