Вскоре по почте пришли медицинские документы. Я глянул мельком и сунул обратно в конверт. На следующее утро пришло еще одно письмо. Оно выглядело очень официально, и почтальон попросил меня расписаться на квитанции. Это было извещение из Скотланд-Ярда, предлагавшее мне явиться в офис на набережной Виктории «при первой же возможности». Меня это напугало. Я не мог понять, откуда они узнали мой адрес.

Я шел к Виктории, не в силах унять дрожь в коленях. Меня встретили двое мужчин в темно-серых костюмах. Поблагодарили, что я пришел, и проводили в комнату без окон, где стояли только стол и три стула. Стены были абсолютно голые. А на столе одиноко лежал большой раздутый коричневый конверт. Они спросили, как мои дела. И хотя их сочувствие казалось искренним, я был готов, что в любой момент отношение ко мне изменится.

Тот, что был чуть постарше, представился и сказал, что он ведет мое дело. На нем был синий галстук в диагональную тонкую красную полоску. Я хотел спросить, что значит «дело».

– Вы, наверное, недоумеваете, почему мы вас пригласили, – сказал тот, что помоложе, в простом синем галстуке.

– Исключительно для того, чтобы убедиться, что все в порядке, – встрял старший.

Несколько странный момент случился, когда они попросили меня раздеться до пояса и показать им ранение. Уже наступило лето, и на мне была только рубашка. Они стояли так близко, что я чувствовал тепло их тел. Они медленно обходили вокруг меня, изучая шрамы там, где вошли пули, дальше следуя вдоль бока к спине, где пули вышли. Я предполагал, что их интерес был бюрократического характера – возможно, они сверяли расположение ранения с отчетом судебно-медицинской экспертизы, чтобы отметить на карте, где в тот день стоял каждый человек. Но одним этим нельзя было объяснить их поведение.

– Хорошо заживает, да? – сказал главный своему помощнику, как будто мое тело было общественным достоянием.

– Да, – вмешался я, прикидываясь, будто им ничего обо мне не известно. – Я недавно был в больнице, и врачи остались довольны.

Что-то в их молчании подтвердило, что они в курсе, что я ходил в больницу. Там-то они, должно быть, и раздобыли мой адрес. Или, может, всегда его знали. Мне предложили надеть рубашку и сесть.

– Не желаете чаю или кофе?

– Нет, благодарю.

– Итак, Халед, – начал младший, коротко глянув на начальника, – как ваши дела?

– Ничего не беспокоит? – добавил босс.

– Замечали что-нибудь необычное с тех пор, как выписались из больницы, что-нибудь неуместное?

– В каком смысле неуместное? – уточнил я.

Они переглянулись, и затем тот, что поважнее, сказал:

– Было бы разумно сохранять бдительность.

– На случай, если за вами следят, – пояснил второй.

– Тогда, – добавил старший, поправляя галстук, – можно использовать определенные уловки.

– Мы здесь, чтобы вам помочь.

– Например, если вы заподозрите, что за вами следят, меняйте маршрут, сделайте вид, будто внезапно вспомнили о чем-то. Если преследователь не отстает, направляйтесь в первый же полицейский участок или к телефонной будке и звоните любому из нас.

Они выложили на стол передо мной визитные карточки.

– Убедитесь, – продолжал старший, – что вы говорите именно с нами. Мы ведем это дело.

– Почему вы все время называете это «делом»? – удивился я.

– Ну, произошло экстраординарное событие. – Теперь он говорил со мной как с ребенком. – Глубоко прискорбное. Мы крайне сожалеем о том, что с вами произошло.

– Одна из наших коллег погибла, – вставил второй.

– Да, я ее видел, – сказал я.

– Крайне прискорбно, – повторил старший. – Сейчас наша работа состоит в том, чтобы гарантировать безопасность и защиту всем, кто оказался замешан в событиях того дня.

Последовавшая тишина никому из нас не принесла облегчения. Я подумал про Мустафу и впервые жутко заскучал по нему. Его тоже вызывали на такую беседу?

– Мы будем содействовать получению вами убежища, – сказал старший. – Мы не советуем вам пока возвращаться домой.

Потом, после еще одной долгой паузы, молодой спросил:

– Что вы будете теперь делать, Халед?

– Не знаю, – ответил я. – Может, пойду домой или прогуляюсь… – Но потом сообразил, что он имел в виду нечто совсем иное.

Они поняли, что я заметил свою ошибку, но не стали повторять вопрос. Мне вручили большой коричневый конверт, лежавший на столе.

– Ваша куртка, – сказал старший.

– Она нам больше не нужна, – объяснил младший.

Когда я уже выходил, старший сказал вслед:

– Помните, будьте начеку.

Оба выглядели удовлетворенными. Два человека, которые считали, что отлично справились со своей работой.

Выйдя на улицу, я несколько раз торопливо свернул за угол, а потом побежал домой. Бросился искать номер Мустафы, но не смог найти. Я опустил жалюзи и разорвал конверт. Куртка вывалилась одним мятым комом и оказалась крошечной, как детская одежка. Моя кровь почернела и издавала запах ржавчины. Они ее даже не постирали. Этот факт – как бы неразумно ни было ожидать, что криминалисты отдадут куртку в чистку, перед тем как вернуть, – очень сильно меня расстроил. Я затолкал куртку обратно в конверт и сделал то, о чем иногда жалею. Пошел в Гайд-парк, нашел урну подальше, где никто не мог меня увидеть, и выбросил ее. Я уходил оттуда, чувствуя, как внутри разрастается пустота. Она казалась, несмотря на всю свою пустотность, осязаемой. Захотелось сбежать, нырнуть глубоко внутрь себя, в это холодное запустение, до самого его дна, прочь от того, что влечет нас к боли, искушает нас, даже когда мы знаем, что ноющий зуб лучше оставить в покое, все же куснуть им.