Рана приехала в следующую пятницу. Выглядела она подавленной. Я сводил ее в кино, потом приготовил ужин, но она едва притронулась к еде. Я поменял постельное белье на кровати, но она настояла на том, чтобы спать на диване. И была в этом очень тверда. Назавтра была суббота, но она все равно хотела вернуться в Эдинбург.

– Мне нужно доделать кое-что на работе. Прибраться дома, – проговорила она, разглядывая свои руки.

Черная подводка, которой она пользовалась, подчеркивала робость в ее глазах, отчего они выглядели немного растерянными. Я мог бы поехать с ней, подумал я, помыть полы.

– Что ты собираешься делать? – спросила она.

Не знаю, почему вопрос так удивил меня.

– Я хочу сказать, – продолжала Рана, – ты не можешь вернуться в Эдинбург и домой тоже не можешь вернуться. Или можешь?

У меня не было ответа.

– Ты звонил родителям?

– Нет.

– Ты не думаешь, что надо бы? Мне кажется, ты должен позвонить.

Едва она ушла, я страшно распсиховался. Прибрался в квартире. Достал деньги, оставшиеся от той тысячи фунтов, что вручил мне больничный визитер. На мне были шмотки, которые он подарил. Теперь это была моя единственная одежда. А его деньги – единственные деньги, на которые я мог рассчитывать. Я пересчитал их, разложив на кухонной стойке. Я потратил фунтов пятьдесят, что-то около того. Вполне хватало на билет на самолет плюс подарки. Всегда нужно привозить подарки.

Я принял душ, а когда закончил, уже решил возвращаться в Бенгази. Буду все отрицать, скажу, что был наивен, извинюсь, дам присягу на верность, если придется. И пускай все остальные думают что хотят. В конце концов, какая разница, что думают люди? Единственное, что имеет значение, это здравый смысл. И потом, лозунгами ничего не изменишь. Подлинные мнения никогда не высказывают вслух. Большинство людей живут свою жизнь, похоронив глубоко в душе то, во что они действительно верят. Жизнь в конечном итоге вернется в нормальное русло. Я, наверное, был не в себе, даже просто обдумывая планы остаться здесь. Временный побочный эффект после шока от ранения. Возвращайся туда, где родились и похоронены твои предки. Не преувеличивай последствия своих действий. Кого волнует кучка глупых студентов, участвующих в демонстрации в чужой стране? Я затолкал деньги в карман и вышел.

Улицы Лондона – автомобили, пешеходы, и архитектура, и деревья, и небо – все казалось ненастоящим, как декорации к фильму. Я решил, что вновь рискну полететь, и двинулся вдоль Квинсвэй в поисках самых дешевых билетов на самолет. Всякий раз, заговаривая с клерками, я слышал в своем голосе новую нетерпимость. Голос звучал категорично и нетерпеливо, и иностранный акцент стал более выраженным. И этот же голос продолжал вести спор в моей голове, когда я выходил от очередного туристического агента.

«Разве не более глубокая, не более истинная любовь – оставаться на родной земле, сохранить связь с почвой?»

«Разве остаться здесь – это не лучший политический выбор?»

«А когда это ты стал „радикальным“?»

«Но что тогда эти деньги в твоем кармане – деньги, которые ты пересчитал, деньги, которыми ты расплатишься за дорогу домой и купишь подарки родителям и сестре? Разве это не кровавые деньги, буквально за пролитую тобой кровь?»

«Разумеется, нет, это компенсация».

«Компенсация за что? За что именно ты получил компенсацию? За твою приверженность свободе, за то, что показал, что мы народ, который сопротивляется тирании, вроде твоего благодетеля, таинственного мужчины в желтых очках и итальянском костюме, который утверждал, что некогда был другом твоего отца, как он рассказывал тебе и остальным? А что насчет него самого, кому ты доверился без веских причин, назвал свое полное имя и на всякий случай, если у кого-то возникнут сомнения, подтвердил, что ты сын своего отца? А вдруг его послал режим собирать имена?»

Тишина, наступившая потом не столько в моей голове, сколько в руках, – предмет слишком хрупкий, чтобы упустить его, – заставила меня замереть на месте. Перед глазами возникли лица мамы, отца и Суад, и все они молча смотрели на меня. Я не знал, что им сказать. Я понятия не имел, где я и куда мне идти. Я стоял на углу улицы и не мог даже собраться с духом, чтобы притвориться, что заблудился или что жду кого-то.

Я вернулся в квартиру и, уже поднимаясь по лестнице, услышал звонок телефона. Он смолк, едва я открыл дверь, но через несколько секунд зазвонил вновь.

– Только доехала, – сообщила Рана. – Здесь дождь. По сравнению с Лондоном совсем лето. Прости, что не смогла остаться подольше. Прости за мое настроение. Просто много всего навалилось.

На заднем плане я слышал звуки эдинбургского вокзала Уэверли. Надо было поехать с ней, все отрицать, вернуться в университет, наверстать пропущенное.

– Надеюсь, ты понимаешь, насколько я тебе благодарен, – выдавил я наконец. – В смысле, квартира, время, твоя доброта. Даже попытайся я…

Голос мой сорвался, как те оползни, что показывают в новостях, снятые с большой высоты, когда после беспощадного ливня все приходит в движение – дома, дороги, фонарные столбы, деревья, – оглушительный треск, и земля расходится. Я прикрыл ладонью рот.

– Алло? Ты в порядке? – повторила Рана, потом замолчала и через пару секунд заговорила мягче, не задавая вопросов, не ожидая ответов.

Я словно был под водой, а ее голос звучал сверху, из вертолета. Я видел, как его лопасти яростными витками режут воздух. Я разбирал только отдельные слова, что-то про время и будущее, про то, как человек обязан действовать как свой собственный опекун. Я помню, что она использовала это слово, «опекун». И как никто никогда нам этого не говорит, но это самое важное, что нужно знать о жизни, и так далее. Теперь ее голос был нежным, и участливым, и невнятным от горя и беспокойства и от тоски, и я пытался держаться. Тогда я понял, что она тоже скучает по тому, как все было раньше, когда мы были равны, были друзьями, которые как должное принимали то, что с другим все в порядке, что все будет хорошо, когда мы были попутчиками в одном вагоне, уверенные, что прибудем на место вовремя и без особой нервотрепки. Она что-то сказала про Бенгази.

– Ты же позвонил им? Родным. Позвонил, сказал, что с тобой все в порядке? – После короткой паузы она проговорила: – Прости, но мне пора. Монетки заканчиваются. Я приеду на выходные. Береги себя. Позвони в Бенгази, но только, пожалуйста, через оператора и закажи звонок за счет собеседника, а то родители меня убьют. Позвони им прямо сейчас.

Все лучше, чем ничего. Иначе жизнь невыносима. Я вспомнил вопрос Уолбрука насчет того, что мне нужно, и мозг переклинило. Я никак не мог восстановить в памяти то, что на мгновение возникло в голове, когда он впервые спросил меня. Легкие пылали. Ты никогда не должен плакать. Плакать – это для тебя не вариант. Единственное, что несомненно.