Никто, кроме Раны и, может, Уолбрука, если она ему рассказала, не знал, где я. И все равно каждый раз, как открывалась и закрывалась дверь подъезда и доносился звук шагов по лестнице, сердце мое начинало бешено колотиться. Телефон молчал несколько дней, а когда зазвонил, я снял трубку, только когда после короткой паузы вновь прозвучал звонок – это был сигнал от Раны. Она звонила сообщить, что не может приехать на выходные. «Слишком много работы». Я был скорее рад, чем разочарован.

Наступила и минула пятница, а я не написал домой. Письмо отсюда почему-то казалось немыслимым. Каждый день я шел гулять, всегда в новом направлении. По вечерам заглядывал в паб, но почти никогда дважды в один и тот же. Всякий раз мой план состоял в том, чтобы ни с кем не заговаривать, однако в итоге я чувствовал, как алкоголь струится по венам, и обнаруживал, что болтаю с незнакомцем. Люди хотели знать, откуда я. Это был неизменный вопрос. Он возникал в глазах еще прежде, чем его задавали, часто с первого мгновения, и оставался там независимо от моего ответа. Наверное, люди понимали, что я вру. Я был тунисцем, бразильцем, мальтийцем. Иногда студентом, приехавшим на каникулы. Я слишком много пил. И исчезал, не прощаясь, говорил, что пошел в туалет, а сам сбегал через заднюю дверь или, если номер не удавался, просто выходил у всех на виду. По этой причине утро превращалось в ад. Попойки и вечные байки, которые я выдумывал, из-за которых приходилось непрерывно молоть языком, усугубляли боль в груди.

Я наткнулся на местную публичную библиотеку и обнаружил, что туда можно зайти, не предъявляя документы. Никто ни о чем не спрашивал. Поскольку у меня не было подтвержденного адреса, я не мог получить абонементную карточку и довольствовался читальным залом. Это помогло мне без оглядки читать самых разных авторов, не чувствуя необходимости выбирать только что-то серьезное. В библиотеке я проводил большую часть дня. Рылся в разных разделах – история, литература, классика, – а иногда даже выбирал вслепую. Я закрывал глаза и шел вдоль полок, проводя кончиками пальцев по корешкам. Останавливался, и выбранная книга определяла мою судьбу по крайней мере на час.

И вот так, сидя под яркой лампой в углу, я получал образование. Я читал Сенеку и чувствовал, будто действительно нахожусь в его компании, будто он мой блистательный дядюшка, оживленно болтающий у меня под боком. Его откровения были настолько естественными, настолько доступными, будто случайные находки, которые он подобрал по пути и теперь извлекал одну за другой и показывал мне. От некоторых я замирал, как, например, когда он писал: «Никто не может носить маску слишком долго, ибо истинная природа вскоре заявит о себе». Именно из-за него я прочитал Софокла. И нашел «Эдипа» чрезвычайно захватывающим, поскольку это история человека, который невольно разрушает свое прошлое.

И вот однажды вечером, пьяный и оттого смелый, чувствуя себя готовым к драке, готовым стиснуть руками какой-нибудь предмет и почувствовать, как он хрустнет, я шел домой, выкрикивая свое имя – Халед – во весь голос, вновь и вновь, и слушал, как оно эхом отражается от стен, с каким идеальным произношением звучит и все равно кажется чужим. Я поднялся в квартиру, вывернул карманы, нашел записку Уолбрука. И не раздумывая набрал его номер.

– Алло?

– Это Халед, – после долгой паузы произнес я и умолк. Мне нечего было больше сказать, но тут заодно еще один вопрос пулей влетел в голову: а что, если линия прослушивается?

Он терпеливо ждал. Очевидно, в его мире нормально было позвонить и ничего не сказать. Я сильнее прижал трубку к уху, и тишина стала огромной и совсем пустой.

– Когда я был ребенком, – заговорил он наконец, – мои родители летом снимали коттедж в рыбацкой деревне на западном побережье Корнуолла. Глухое место, ветреное и дикое. По ночам в море мерцали огоньки маленьких рыбацких лодок. Я верил, что пока я слежу за ними из окна своей спальни, они не исчезнут. Один из рыбаков был знаком с моими родителями, иногда заходил на ужин, перед тем как отправиться в море. Он казался немножко чудным, иностранцем, человеком, прибывшим откуда-то издалека, из чужих краев. Однажды он не вернулся из плавания. Позже, когда я потерял родителей и переехал к бабушке, мне часто снилось его лицо. А потом все прошло. И я почти забыл о нем вплоть до нынешнего времени.

– А что случилось с вашими родителями?

– Погибли в автокатастрофе. Невыносимо – я помню ощущение, что это было невыносимо, и ощущение, будто знание об их смерти протискивалось в каждую пору моего тела.

Он произнес это ровным неторопливым голосом, уверенный в моем внимании, и я почему-то понял, что он никогда никому этого так не говорил.

– Сколько лет вам было? – спросил я.

– Одиннадцать.

– Ужасно.

– Да, – согласился он. – Ужасно, но оказалось переносимо. Даже это.

А потом он задал вопрос, который теперь, в ретроспективе, кажется мне гениальным. Он не спросил, в чем я нуждаюсь или что он может сделать для меня. Ни один из этих кошмарных вопросов. Вместо этого он сказал:

– Ты понимаешь, что тебе нужно прямо сейчас?

Сначала я решил, что вопрос риторический, что далее он мне объяснит, что, по его мнению, мне нужно. Но нет, вовсе нет. И в образовавшейся пустоте то, что мне нужно, возникло с предельной ясностью. Хотя я и не мог пока назвать эти вещи, я увидел, как они на мгновение мелькнули на горизонте.

– Ты поймешь, – сказал он спустя несколько секунд. – Позвонишь еще?

– Да.

– Точно?

– Да.

– Хорошо, – сказал он. – Отлично. – И тут же спросил: – Ты хорошо запоминаешь?

– Да, – сказал я, но решил не признаваться, что знаю наизусть очень много страниц из Корана.

– Тогда выучи наизусть мой номер, – велел он. – Прямо сейчас. Запомнил? – И сразу проверил, что я ничего не перепутал.