Минул почти месяц с расстрела, и, хотя врачи говорили, что я быстро иду на поправку, они хотели подержать меня в больнице еще несколько дней, чтобы проконтролировать работу правого легкого, которое потеряло почти двадцать процентов массы из-за повреждений, вызванных пулевым ранением. Я ждал. Читал новости каждый день. В газетах практически пропали статьи про расстрел демонстрации. Писатель Хосам Зова тоже исчез. Он больше не давал интервью, и нигде не появлялись его фотографии. Споры и догадки насчет его личности заменили собой любые разумные обсуждения его творчества. Прочие обитатели палаты, мало интересовавшиеся литературой и проявлявшие лишь рассеянное любопытство к «Отданному и Возвращенному», были заинтригованы образом автора и начали собирать все слухи о нем. Звонили друзьям или расспрашивали лично, когда те навещали их, и постепенно, как сорняки, душащие жасмин, небылицы заглушили основную тему. Я попробовал поделиться некоторой информацией, которую отыскал мой отец насчет семейства Зова, но, похоже, даже Мустафе это было неинтересно и несущественно по сравнению со слухами.

Кто-то заявил, что автор – политический заключенный, который написал всю книгу на бумаге для самокруток, по паре предложений на каждом листке. Если верить Мустафе, это не так уж невозможно.

– Разве египетский романист Соналлах Ибрагим[11] не сделал то же самое? Это вполне объяснило бы сдержанную сухую прозу, – рассуждал он, – несвойственную нам, арабам. Ибо, посмотрим правде в глаза, у нас множество пороков, но скупость не относится к их числу.

По другой версии автор книги – которую теперь называли самым важным произведением арабской литературы после «Сезона паломничества на север» Тайиба Салиха – был ливийским католиком, принявшим христианство и живущим в монастыре в пригороде Лиссабона.

– Это настолько маловероятно, – признавал Мустафа, – что вполне может оказаться правдой. И заодно объяснило бы тот рассказ, где агностик становится одержим средневековым изображением Девы с Младенцем.

Рассказ под названием «Еретик» заканчивается тем, что мужчина разрывает картину, чтобы войти в нее, и словами «Вот я»[12].

Еще одна сплетня допускала, что Хосам Зова – это псевдоним домохозяйки из Дерны, находящейся за Зелеными горами[13] в плодородной высокогорной местности на северо-востоке страны, откуда родом семья моей мамы и, как рассказывал отец, семейство Зова.

– Это объясняло бы яркие картины тамошнего пейзажа в некоторых рассказах, описания гор и растительности, моря, зажатого между скалами, – говорил я Мустафе.

И, наконец, правильная версия, которая, как это обычно и бывает, вызывала наименьший интерес: автор – сын Сиди Раджаба Зова, бывшего советника короля Идриса и доверенного лица наследника его королевского величества, принца Хассана.

Двумя днями позже Мустафа явился ко мне, охваченный возбуждением.

– Свежие новости, – сообщил он. – Отец писателя выступил по телевизору, отрекся от сына и вознес хвалу Каддафи.

– Свежие слухи, ты хочешь сказать.

– Нет, новости. Почти наверняка.

Удивительное свойство слухов в том, что они могут сосуществовать с истиной, потому в те дни, когда я лежал, запертый внутри собственной судьбы и внутри книги, можно было представлять Хосама Зова политзаключенным, отшельником-новообращенным католиком, втайне пишущей домохозяйкой и отвергнутым отпрыском одного из самых известных семейств, чей отец только что выступил в поддержку диктатуры. Расплывчатые и абстрактные черты этого смешанного портрета оставались со мной на протяжении одиннадцати лет, пока мы с Хосамом не встретились лицом к лицу, но даже тогда тень неопределенности некоторое время лежала между нами.