На следующей неделе разрешили посещения. Одним из первых явился ливиец средних лет, которого никто из нас не знал. Полиция сказала, что у него есть разрешение. Мы не поняли, что это означает. На нем был модный костюм и галстук. Седые волосы зачесаны назад, а черные усы аккуратно пострижены. Щеки его блестели от лосьона, и легкий аромат лилий следовал за ним по палате. Солнечные очки он не снимал. Из-за желтоватого оттенка стекол глаза казались печальнее, чем, наверное, были на самом деле. Его сопровождал помощник, который держался на пару шагов позади и не произнес ни слова. Главный переходил от койки к койке, тихо расспрашивая о чем-то. Подойдя к нам с Мустафой, он остановился между нашими кроватями и представился. Имя показалось смутно знакомым.

– Я слышал, ваши ранения были особенно серьезными, – сказал он.

Я подробно рассказал, что случилось, и вдруг осознал, что впервые описываю события вслух. Он выслушал, а когда я закончил, продолжал пристально смотреть на меня.

– Кого-то вы мне напоминаете, – протянул он.

Он стоял так близко, что реши я прошептать свое настоящее имя, никто, кроме него, и не расслышал бы; он, да еще, может, Мустафа, который таращился на меня, и, возможно, еще помощник, который стоял в ногах моей кровати. Я открыл рот, но не исторг ни звука. Человек аккуратно присел на край кровати. Я больше не колебался, вообще никаких сомнений. И назвал свое полное имя.

– Вы сын директора, – прошептал он, и, хотя это не прозвучало вопросом, я кивнул. – Как вам повезло, – продолжал он, – и как повезло ему.

Мустафа внезапно вскочил. Помощник ринулся было навстречу, но начальник движением руки остановил его.

– Откуда вы знаете его отца? – с откровенным подозрением прошипел Мустафа и уставился на плечо модного пиджака посетителя.

– Я был знаком с вашим отцом, – сказал мне мужчина. – В университете. Мы много лет не виделись, но я помню его превосходные манеры и блестящий ум. Талантливый историк. Не могли бы вы, – и он еще больше понизил голос, – но только когда окажетесь с ним лицом к лицу, что, Бог даст, произойдет скоро, передать ему привет от меня и непременно напомнить о моем глубочайшем восхищении, которое ныне распространяется и на его отважного сына. – Потом он обратился к нам обоим: – Вам что-нибудь нужно?

– Нужно ли нам что-нибудь? – саркастически переспросил Мустафа. – Да, знаете ли, я хочу обратно свою жизнь.

Повисло короткое молчание, после чего мужчина распрощался с нами, и с тех пор я много раз вспоминал странное выражение, которое появилось тогда на его лице. Дерзкое и в то же время какое-то неуверенное. Удивительно, но я – особенно учитывая тот факт, что сам был серьезно ранен, – забеспокоился за него.

Он перебросился парой слов с медсестрами, а затем, уже выходя, задержался и сказал:

– Молодой человек, я рад, что встретился с вами. Теперь все становится понятным, – имея в виду, наверное, почему я показался ему знакомым.

Парни обратили внимание на нашу дружескую беседу, и с тех пор все они, включая Мустафу, называли нашего посетителя приятелем Фреда.

– Отличный костюм, – заметил Мустафа. – Точно итальянский.

И больше он никак не комментировал визит, пока несколько дней спустя не прибыли посылки, завернутые в белую папиросную бумагу, напоминавшую саван. Посылки доставил помощник нашего гостя, который, вновь не произнося ни слова, с величайшей осторожностью положил свертки в изножье каждой кровати и удалился. Джинсы, кроссовки, несколько футболок, боксеры, носки и куртка, а также тысяча фунтов десятифунтовыми купюрами для каждого раненого. Что я почувствовал? Благодарность и стыд. Принимать благотворительность – это как будто из тебя выкачивают воздух.

– Интересно, что твой приятель попросит взамен? – хмыкнул Мустафа.