В тот раз Хосам приезжал всего на два дня. А спустя пару лет они с Малак приняли решение эмигрировать в Америку. И перед самым отъездом из страны он отправился на восток и сумел повидаться с Мустафой. Вчера вечером, когда мы ужинали у меня, он рассказал о той встрече.

– Война так устроена, что когда ты оказываешься в ней надолго, она ожесточает твое сердце, – говорил Хосам. – Мустафа был сдержан и официален. Оказалось, он не только женат, но у него трое детей – две дочери и сын. Он дал им старинные имена: Хадиджа, Джаафр и Айша. Но больше ничего о них не хотел рассказывать, ограничиваясь банальностями типа «Благодарение Богу» и, говоря о жене, «Она добрая и богобоязненная женщина», все такое. Но это все в присутствии других. Никого из его людей я не узнал. Новые и совсем не похожи на тех, рядом с кем мы сражались. Для этих парней война была призванием, а не вынужденным средством достижения цели. Но в конце концов мы с ним улизнули от остальных, лишь пара его бойцов охраняли нас, не приближаясь. Время от времени они все же оказывались рядом, так что нам приходилось перешептываться. Мы были высоко в горах, впереди открывалась долина. Я захватил бинокль. Красота была настолько же доступна взору, насколько недостижима для прогулок – с террасами вдоль крутых склонов, поднимавшихся вверх и обрывавшихся в пропасть. Местами зелень холмов прорезали пещеры – разверстые пасти, обрамленные каменными губами, отличные укрытия. Мустафа обвинял парламент, а я обвинял повстанцев. Я опять спросил его про семью. Он сказал, что так жить очень тяжело. Мы выглянули из укрытия. Тишина, ни малейшего движения. Взгляд его устремился на что-то вдалеке. Он молча протянул ко мне руку ладонью вверх, как в те дни, когда мы воевали бок о бок, и я без слов понимал, чего он хочет. Я протянул бинокль. По узкому уступу вдоль крутого обрыва медленно пробирался осел или мул.

«Сейчас упадет, – тихо пробормотал Мустафа себе под нос. – Тащит что-то. Посмотри». И отдал мне бинокль.

Это был мул. Я смотрел, как неуверенно он бредет. Все время останавливался и норовил повернуть назад. Но он был в безвыходном положении, не имея возможности развернуться или шагать в ином направлении, кроме как вперед. Мустафа был прав: мул тащил груз. Мешок муки или риса. А где хозяин? Потом мешок чуть сполз набок, рискуя свалиться в любой момент. Мул замер на месте. Груз опять шевельнулся, и я увидел, что это ребенок, задремавший и проснувшийся. «Девочка», – сказал я, и Мустафа выхватил у меня бинокль. Мы махали и кричали во всю мощь наших глоток. Но слова рикошетили и эхом возвращались обратно. Девочка, напуганная и озадаченная, вертелась во все стороны, пытаясь разглядеть, где же она и откуда доносятся отчаянные, неразборчивые крики. Гребень холма поднялся, тропа повернула, и ребенок с мулом медленно скрылись за поворотом.