С того момента Хосам оказался втянут в водоворот создания новой власти, выборов. Некоторое время он занимал пост министра культуры. Я начал замечать, как в нем, в его выступлениях, многие из которых распространялись в Сети, проступают черты государственного деятеля, чиновника, исполняющего свои обязанности с самоотдачей и гордостью, зачастую это подчеркивается окружением – молодыми людьми и девушками, что явно взирают на него снизу вверх. Со временем, когда начались перевороты и контрперевороты и страна погрузилась в хаос и смятение, Хосам отошел от публичной деятельности.

Даже сегодня, когда появляются новые снимки о поимке и убийстве Каддафи, я внимательно рассматриваю их, надеясь разглядеть в толпе Хосама или Мустафу.

В прошлом году я наконец закончил переводить сборник его рассказов. С его разрешения нашел издателя. Хосам приехал к выходу книги. Была организована презентация, в рамках конференции по постколониальной литературе в Школе восточных и африканских исследований Лондонского университета. Я никогда раньше не слышал, как Хосам читает. Он читал оригинальный арабский текст, «Отданное и Возвращенное» – рассказ, с которым он появился в моей жизни. Он читал свои короткие отрывистые фразы, которые зачастую заканчивались там, где вы меньше всего ожидали, в причудливом темпе, стремительно начиная, но задерживаясь на каждой точке на секунду дольше, чем необходимо, потом решительно берясь за очередную строку, где голос вновь постепенно затихал. Создавалось впечатление, что он читает, постоянно преодолевая препятствие. Дальше ему задавали вопросы о смысле, кроющемся за действиями и бездействием героя рассказа.

Он ответил: «Я всегда осознавал присутствие смерти и представлял, что она, когда придет, появится сбоку, под углом в девяносто градусов, и я увижу ее фигуру краем глаза, только когда уже станет слишком поздно. В глубине души я никогда не переставал ждать ее и, сколь бы тщетно это ни было, оставался начеку. Но это было тогда. Сейчас я думаю иначе».

Это был единственный литературный вопрос, если можно его считать таковым. Все остальные были про текущую ситуацию в Ливии, о которой он говорил очень взвешенно, но гораздо менее философично и более энергично.

Мы решили потихоньку смыться и поужинать вдвоем в Сохо. Сейчас, в отличие от радостного волнения, какое он испытывал, впервые вернувшись из Парижа, или усталости, что постепенно поселилась в нем позже, Хосам смотрел на Лондон с веселым равнодушием туриста. Рассказал, что после Мисраты они с Мустафой практически не виделись. В то время как Хосам переехал в Триполи, чтобы занять должность в новом правительстве, Мустафа считал, что война не окончена, что нужно выкорчевать до конца оставшиеся антиреволюционные элементы. Он вернулся на восток, в Бенгази, и возглавил одно из вооруженных формирований, которые сражались против генерала, стремившегося восстановить единоличное правление. Народ устал от войны и неразберихи. Многие тосковали по безоблачным дням диктатуры. Генерал получил поддержку и в конечном счете захватил Бенгази.

– Но прежде сровнял с землей весь Старый город, – рассказывал Хосам. – Нашего района больше нет. Бойцы Мустафы подсчитали потери и отступили далеко в горы возле Дерны. С тех пор новостей от них не поступало. Не знаю даже, жив ли он. Потом до меня дошел слух, что он женился. – Хосам замолчал.

Наверное, он думал о том же самом, или не думал, а видел или даже чувствовал, что на самом деле означают эти слова: «весь Старый город сровняли с землей». Наши дома разрушены. Мои родители, отказавшись жить под властью военных, переехали в Триполи.

– Твои мама и папа чувствуют себя хорошо, – неожиданно вспомнил он. – Как только я узнал, что поеду сюда, я навестил их.

– Они сказали, что снимают домик в пригороде, – сказал я.

– Да, хороший район. Высокие деревья и недалеко от моря. Дом со всей обстановкой.

– Как это все странно.

– Да, но у них дела лучше, чем у многих.

– Библиотека отца пропала? – Этот вопрос я не решился задать родным.

– Боюсь, что так. Большая часть. И школьная тоже. Он сумел спасти несколько книг. А еще ему принесли книги его бывшие ученики. Я тоже покупал для него. Каждый раз, как заезжал. Не успеешь оглянуться, как библиотека станет даже больше прежней.

Мы помолчали, потом Хосам сказал:

– Они были очень рады, когда узнали, что я с тобой увижусь. Мама хочет, чтобы ты вернулся домой. А отец сказал: «Я не виню его за то, что он не желает никогда больше ступать на эту землю».

– Но это совсем не так, – возразил я.

– Съезди к ним. Это безопасно. Их это очень поддержит. А может, и тебя тоже.

Когда он это сказал, я почему-то подумал про Уолбрука. Год назад он вышел на пенсию, купил домик в Корнуолле и с тех пор все звал меня в гости. Может, поеду к нему сейчас на пару дней, а потом к родителям. Соберу маленький чемодан и поеду налегке, побуду несколько дней и вернусь. Вернусь. Это слово я всегда берег для поездки к ним.