Утром 21 октября 2011 года, направляясь к автобусной остановке по пути на работу, я краем глаза заметил первую страницу «Гардиан». Большую размытую фотографию человека в окружении множества других, чьи руки приподнимают его за пропитанную кровью рубаху. Его лицо, с размазанными пятнами розового и пурпурного, устало покоится на чьих-то коленях, левый глаз смотрит прямо на нас, темный провал рта приоткрыт, как будто его прервали на полуслове. Заголовок – но, еще не прочитав, долей секунды раньше, я подумал, что узнаю человека на фотографии, я был уверен, что знаю его, что не просто знаю, но знаком с ним, что, возможно, это друг или даже член моей семьи, – состоял всего из двух слов: СМЕРТЬ ДИКТАТОРА.

День прошел в тумане. Пару раз звонила Клэр. Еще звонок от Ханны. Три от Суад. Один от отца. Директриса вызвала меня к себе и спросила, не подготовлю ли я доклад об Арабской весне для следующего общешкольного собрания. Я отказался, сославшись на то, что очень слабо разбираюсь в политике. Она была разочарована, но не настаивала.

Ночью, после почти шести месяцев молчания, я получил письмо от Хосама. Оно было отправлено в два часа по моему времени, в три – по его.

Дорогой Халед,

Ты был рядом со мной все эти месяцы, дни, слитые воедино, состоящие из одного мгновения. Иногда я верил, что ты слышишь меня, можешь представить, где я нахожусь, даже лучше, чем те, кто рядом со мной. Я нес тебя с собой повсюду, желая рассказать то, что могу рассказать только тебе – тебе, который всегда понимал меня. Но, возможно, сегодня ты осудишь меня.

Я набираю этот текст на телефоне в кромешной темноте, в чужой комнате в доме, принадлежащем людям, которых я никогда раньше не встречал. Я в той же самой одежде и ботинках. Но бежать больше некуда. Мы добрались до конца. Мы в Мисрате. Приехали вчера. Ты наверняка читал новости, видел фотографии.

Я присоединился к вооруженному сопротивлению пять с половиной месяцев назад. Меня отправили во временный тренировочный лагерь. Хаос, никто не понимал, что надо делать, но потом появился твой старый друг. К тому времени Мустафа уже приобрел немалый опыт и сумел навести некоторый порядок. Но когда он в первый раз увидел меня, он потерял самообладание, закрыл лицо руками и разрыдался. Тогда я не понимал, но сейчас понимаю. На войне ты оказываешься нигде, ты не принадлежишь ни прошлому, ни будущему, и это порождает в тебе жажду, которая растет с каждым днем. Пока не заполняет тебя целиком. И может совсем поглотить тебя. Я видел, как это бывает. Временами я думал, что вижу жизнь такой, какова она на самом деле, обнаженной, и это потрясло мою душу. Видеть такое ужасно.

С тех пор мы с Мустафой не расставались. Он и его младший брат Али спят на полу рядом со мной. Бывали дни рядом с этими парнями, когда, невзирая на отчаянную усталость и опасность, бесконечный стресс, который обостряет разум, затачивает его, как лезвие, я думал, что с радостью покончил бы с безмятежной жизнью, сбросил домик, который тащу на спине, дом, который тащит на себе каждый из нас, даже люди вроде меня – того, кто никогда толком не умел устраиваться в жизни.

И все же в снах – снах, что я видел в эти месяцы, которые с такой могучей силой вспыхивают даже в коротком забытье, – я всегда странствую один, вынужденный полагаться на незнакомцев, людей, которые не говорят на моем языке и не имеют ко мне никакого отношения. В этих снах я стараюсь быть забавным, покладистым, все время осознавая тщету и запустение своей жизни. Я не понимаю этого. Каким образом из такого ощущения товарищества и пыла нашего дела, которое, как я чувствую, надолго связало меня со страстями моей страны и народа, могут рождаться столь безрадостные сны?

Но утро смывает все без остатка. Даже беспощадный свист пуль мгновенно затихает, и я думаю: где было бы человечество, не будь у него утра? Рассвет усмиряет самые яростные стремления, и ты почти улавливаешь свежий аромат надежды. День еще дитя, прежде чем начнет стариться, а здесь он старится очень быстро, и оттого эти ранние часы еще более чарующи.

Для Мустафы его прошлое и годы, проведенные за границей, обратились в туман. Он говорит, что революция очистила его от изгнания. Здесь многие так думают – будто прошлая жизнь словно была не их жизнью. Но со мной не так. В войне нет никакого искупления. На самом деле даже наоборот. Все, что произошло, всегда со мной и прямо на поверхности, невыносимо. Все места и все времена, в подробностях, многочисленных и ярких деталях, ты, Клэр, Малак.

Лицо Малак поддерживало и помогало сохранять решимость. Всякий раз, когда воля моя ослабевала и я готов был сдаться – вокруг меня повсюду была смерть, и чем привычнее она становилась, тем более желанной была, – память о Малак приходила на помощь, сияя яркой путеводной звездой. Халед, я, кажется хочу иметь с ней детей, жить и писать книги рядом с ней, чтобы ее лицо было первым и последним, что видят мои глаза. Знать ее ближе, чем кого-то еще на свете, и чтобы точно так же она знала меня. Хочу утратить все границы, не знать, где заканчиваюсь я и начинается она. Острее всего я чувствую это в бою. Это и было, наверное, одной из причин, может, самой веской, по которой я не хотел умирать.

Минувшие два дня выдались жуткими. Бились из последних сил, но мы не должны были останавливаться. Прошел слух, что Каддафи отступил в свой родной город, Сирт. Война делает время материальным, сжимает его, и если научишься читать его, чувствовать, где оно натянуто, а где провисает, это помогает распознавать опасность и возможность. Или, во всяком случае, ты обманываешь себя, будто можешь различить. Вчера, когда мы вышли к окраинам Сирта, я увидел, как орел, круживший над нами все утро, полетел вперед и завис невдалеке.

Там кто-то был, они стреляли в нас. А потом вдруг огонь прекратился. Заманивали или боеприпасы закончились? Мы подобрались ближе. Бетонная труба, новая, неиспользованная, наполовину утопленная в песке. Круглый воющий рот, помню, подумал я. Определенно достаточно большой, чтобы в нем спрятаться. И тут стало очень странно. Я был уверен, что меня вот-вот убьют. В порыве безумия я бросился вперед и нырнул в трубу. И там оказался он. Лицо растерянное. Я и верил своим глазам, и не мог поверить. Я видел его всего, полностью, от юного идеалиста до продажного мегаломаньяка, со всеми промежуточными стадиями. Ребенок внутри него проходил весь путь падения до самого этого момента, в трубу и в мои руки.

Выбравшись наружу, я попытался прикрыть его, преподнести новость осторожно. Махнул Мустафе и Али. Я вывел его за локоть и удивился, как охотно он шел рядом. Мустафа и Али схватили его, а когда остальные увидели, кто это, все принялись орать и улюлюкать. Мгновенно образовалась толпа. К нам ринулись другие подразделения, и стало очень трудно контролировать ситуацию. В знак ликования люди палили в воздух. Многие кричали, жутко кричали. Они глазам не могли поверить. Никто из нас не мог. Время от времени кто-нибудь прорывался сквозь толпу и ударял его. Мы с Мустафой делали все что могли, сдерживая их. Мы хотели суда. И мы были не одиноки. Мы посадили его на капот грузовика и встали вокруг, защищая. В какой-то момент он посмотрел прямо на меня, левый глаз у него уже закрылся и кровоточил, и спросил: «Но что я им сделал?» Я хотел ответить. Но времени отвечать не было.

Мало кто застрахован от безумия. В конце концов, вот он, ядро нашего горя, – тот, над кем не было никого, человек, от которого все исходило. Мы схватили самый дух, самую суть наших жизней, источник, творца нашей реальности, того, кто разделял и собирал нас, кто давал и отбирал, кто карал и миловал. Он был, нравится это нам или нет, нашим отцом. Даже люди вроде меня и Мустафы, что пытались сдержать остальных, не могли сопротивляться искушению хоть разок дотянуться до него, съежившегося в центре толпы, подхватить и водрузить обратно на капот – не столько в качестве наказания, сколько чтобы еще раз увериться в том, что это действительно он и что он действительно существует.

И хотя мы переругивались и орали друг на друга и шел жаркий спор между теми, кто хотел защитить его, предать суду и получить все ответы, и теми, кто хотел сожрать его заживо, – несмотря на распри, несмотря на все наши различия в цвете и происхождении, – мы в тот момент стали единым существом, терзающим, рвущим и грызущим зверем, чей голод неутолим и у чьей добычи только одна судьба. Вот почему мы не могли покончить со всем этим единственной пулей в голову. Мне нужно, чтобы ты это знал. На случай, если фотографии создали у тебя неверное впечатление. Мы с тобой всегда ненавидели насилие. Но то, что разорвало на части Каддафи, разорвало и нас. Наш гнев и наши разногласия. Тех, кто искал справедливости в законе, и тех, кто искал ее в возмездии.

Когда мы вошли в Мисрат, все было кончено. Странное последствие мести заключается в том, что она оставляет побежденным тебя. Все, что мы имели теперь, – труп, неспособный признаться, неспособный раскаяться. Люди хотели увидеть своими глазами, поверить, получить подтверждение. Когда его забрали, мои руки и одежда были в его крови. Я в изнеможении осел на землю. Меня подхватили и перенесли в чью-то гостиную. Люди по ошибке приняли мои слезы за слезы радости. Тело его положили на старый грязный матрас на полу большого заброшенного склада. Выстроилась длинная очередь. Мужчины и мальчики подходили, отходили, возвращались опять. То ли верили, что это и в самом деле он, то ли нет. Мои штаны все еще запятнаны его кровью, сейчас уже высохшей и липкой, а поскольку наша кожа, как и одежда, которую мы носим, пористая, эта кровь впиталась и в меня.

Очень многое во мне разрушено. Я не тот, но тем не менее я тот же самый и не знаю, который из них хуже. Куда бы я отсюда ни пошел, я должен унести с собой все, что видел. Я знаю, что я победитель. Я чувствую это и верю в это. И победа – это честь. Но сердце мое полно ужаса. Революция требует большого воображения, вот почему она часто сбивает с толку тех, кто в ней участвует, заводит их в тупики. И, возможно, в этом отчасти цель каждой революции: загнать ее героев на баррикады, заставить их прорваться на другую сторону. И поверь, Халед, я долбился в эту преграду с чудовищной верой. Чудовищной, потому что прекрасной, – прекрасной, потому что, как всем важнейшим проявлениям воображения, ей дела не было до личных успехов. И мы сделали это, мы прорвались. Но этого недостаточно, чтобы одолеть врага. Теперь я это знаю, и я боюсь завтрашнего дня. Но также я знаю, что только теперь и начинается работа.