Спустя несколько дней в соцсетях появилось несколько коротких видеороликов, снятых на мобильный телефон. В первом из них Мустафа на мгновение оказывается лицом к камере, лицо нечеткое, но узнаваемое. Он поспешно отворачивается и бросается вперед с неумолимой решительностью. Трясущаяся камера пытается следовать за ним в паре футов позади. В левой руке Мустафа сжимает винтовку. Его спина – настоящий парк приключений; впадина между лопатками словно ждет дружеской ладони либо, напротив, уязвима для удара – пули, лезвия топора. Это напоминает мне, как двадцать семь лет назад на Сент-Джеймс-сквер, когда нам было по восемнадцать, он положил ладонь на это самое место на моем теле – за мгновение до выстрелов и ровно в тот миг, когда я решил уйти, повернуться спиной к демонстрации и уйти в Лондон, город, который я почти не знал, где легко было затеряться и забыть обо всем и где я сейчас бреду, все ближе подбираясь к Шепердс-Буш, которая стала моим единственным домом и где я не могу ни о чем забыть.

Слева от Мустафы, наполовину вырезанный из кадра, но двигающийся в унисон с Мустафой, другой человек, повыше ростом. Едва я успеваю подумать, что узнаю его походку, как человек поворачивается к Мустафе, и я вижу, что это Хосам. В правой руке, такой знакомой руке – руке, которую я пожимал несчетное количество раз, хлопал по ней в восторженном одобрении, в этой руке он держит здоровенный пистолет, пальцы крепко охватывают рукоять, а указательный в полной готовности на спусковом крючке. Оператор отступает на шаг. Камера движется из стороны в сторону. Ветер свистит. На секунду мы видим небо, тот идеальный синий цвет моего детства, огромный и бесконечный. Звуки стрельбы вдалеке. Треск лопающихся каштанов. Потом камера замирает, и мы видим дом. Мустафа и Хосам осторожно подкрадываются к нему. Мустафа оборачивается, приказывает своим людям пригнуться. На мгновение взгляд его падает на камеру, а значит, на меня. Во взгляде нерешительное одобрение, адресованное оператору, из чего я предполагаю, что он надеется, что это видео станет своего рода документом. Камера теперь совсем приникла в земле. Короткие тени деревьев. Солнце почти в зените.

Они подбираются ближе к дому. Жмутся под окном. Хосам медленно распрямляется. «Осторожно», – слышу я шепот Мустафы. Хосам, сложив ладони лодочкой, приникает к стеклу и говорит: «Пусто».

Камера приподнимается, утыкается в пыльный подоконник и останавливается. Мы видим, что там разглядел Хосам. Прозрачные занавески, призрачные очертания комнаты, мебели, свет, пробивающийся из глубины дома. Может, все окна в дальнем конце дома открыты, там идет жизнь, может, готовят обед.

Семейный уют далеко, и дома кажутся настоящим чудом, думал я, наблюдая.

Они осторожно перемещаются дальше, приседая под каждым окном, но разом выпрямляются, когда видят заднюю часть дома. И никто больше не шепчет.

Я слышу, как Хосам говорит в полный голос: «Как страшная болезнь».

«Ублюдки», – отзывается Мустафа.

Оператор оказывается рядом с Хосамом, и на миг я вижу лицо друга сбоку, обгоревшее на солнце, длинные волосы и борода, из-за которой ухо кажется больше и как-то более желанным, фейерверк морщинок в уголке глаза. Взгляд его теплеет, и я почему-то понимаю, что он любит человека, снимающего на камеру.

«Пускай мир увидит», – командует Мустафа, и камера поворачивается вниз, на воронку в земле, потом поднимается, демонстрируя задний фасад здания, снесенный взрывом. «Вот», – показывает Мустафа, и камера вновь поднимается к его лицу. Оно совсем не изменилось, если не считать бороды, разве что стало настороженным и закрытым. Словно пелена окутала его. «Вот, – повторяет он, показывая на дом без стены, – вот что они делают с семьями тех, кто отказывается поклониться им».

Затем, чтобы совладать с чувствами или заняться другим делом, он отворачивается.

«Это благословенный дом». Голос его едва слышен. Камера опять вздрагивает, мелькает небо, а затем запись резко обрывается.

Видео длится 26,6 секунды. Я пересматриваю его снова и снова, изучая каждый кадр.

Вскоре появляется еще видео, продолжающееся с того места, где закончилось первое. Свет изменился, тени теперь длинные и низкие. Движение камеры менее хаотично. Нам медленно показывают разрушения. Бомба аккуратно разрезала пополам кухню, оставив неповрежденным стол, одна ножка которого повисла в воздухе, как зверь, готовый прыгнуть и застать жертву врасплох. Люстра наверху уцелела. Оператор хочет, чтобы мы увидели все. Он двигается медленно и обстоятельно. Поворачивается к кухонным шкафам, которые потеряли боковые стенки, открыв взору свое содержимое: банки с тунцом, специями, апельсинового цвета бутылка – той же марки, на которой я вырос. В нижнем ящике большой пакет риса. Он разорван, а содержимое рассыпано белым и блестящим по тому месту, где когда-то был пол. Тот, кто снимает, подходит ближе, и крупицы риса отливают серебром в вечернем свете.

Съемка прерывается и возобновляется еще позже. Все собрались в сумерках вокруг кухонного стола, перед ними несколько пустых банок из-под тунца.

Кто-то предлагает разжечь костер.

«Не будь идиотом», – обрывает Мустафа.

«Это выдаст наше местоположение, – объясняет Хосам. – И пожалуйста, парни, никаких сигарет».

Видео останавливается, опять начинается. Камера перемещается наружу, двигается вокруг воронки. Сбоку вырисовываются очертания человеческой фигуры, сидящей на земле спиной к стене, – видимо, дозорного, потому что он наблюдает за аллеей, по которой они пришли. Камера направлена вверх, и мы успеваем увидеть, что солнце село. Вновь звуки перестрелки, на этот раз ближе. Камера делает оборот, и мы видим, как на улицу выходит Мустафа, волоча большое зеркало без рамы, но с гладкими краями. Оператор бросается на помощь, но Мустафа отрицательно качает головой. Он выглядит усталым, почти изможденным. Человек с камерой отступает и почтительно ждет. Зеркало, которое Мустафа держит в сгибе руки, вырезает середину его тела, заменяя его темнеющим небом, уже отливающим лиловым, а ниже я разглядел отражение того, кто снимает. Мустафа окликает его, и я различаю имя – Али. И думаю про себя: Мустафа все-таки это сделал – вернулся и присматривает за младшим братом, стоит, насколько это возможно, между ним и враждебным миром. Али направляет камеру на дозорного, того, кто следит за подступами к дому, и даже в сумерках я узнаю его: Хосам полулежит, опершись локтем на камень. Он поворачивается к Мустафе и Али, и в его взгляде нет никаких вопросов, из чего я делаю вывод, что именно ему пришла в голову мысль поставить зеркало там, где он сидит, прислонить его к стене, и таким образом они смогут из безопасного места за кухонным столом контролировать единственный подход к убежищу.