Каждый день я страница за страницей шерстил посты в социальных сетях. Они стали местом, где ливийцы теперь делились новостями, читали их и комментировали. Бесконечные фотографии убитых и замученных, обугленные тела сожженных, брошенные вдоль дорог. Впервые наткнувшись на упоминание имен Мустафы и Хосама, я не поверил своим глазам. Потом нашел еще несколько постов про их храбрость и какими неразлучными они стали. «Они, – как написал кто-то, – лучше всего иллюстрируют благородный дух революционного братства». А другой соглашался, добавив в комментарии: «Где один, там, знайте, рядом и другой».

Потом появилась фотография, где они сидят в конце длинного пустого помещения. Свет падает из окна или двери за спиной фотографа. Ранний утренний свет, прибрежный. Комната, возможно, находится в коттедже, некогда полном детворы на каникулах. Свет струится и меняет цвет стен, которые раньше до середины были выкрашены в розовый, а выше – в желтый. Сейчас краски выцвели, и солнце, выбеливая поверхность, создает впечатление, будто краска исчезает прямо у вас на глазах. Хотя в комнате пусто, Хосам и Мустафа сидят очень близко друг к другу, локоть к локтю, на тонкой циновке, расстеленной на полу. Их лица загорелы, бороды густые и неухоженные, подернутые сединой, а тела крепкие и тренированные. Глаза Мустафы закрыты, и он, кажется, крепко спит, нижняя губа чуть оттопырена. Хосам, наоборот, что-то пишет в блокноте, таком маленьком, что тот умещается у него на ладони. Увеличив картинку, я разглядел карандаш в его пальцах. Заточен ножом, кончик длинный и тонкий, короче большого пальца.

В тот вечер я должен был встретиться с Клэр. Уже давно откладывал наше свидание. Мы все собирались, но по разным причинам никак не могли выбрать время, подходившее обоим. Но сегодня получилось, и больше по привычке, чем движимый воспоминаниями, я предложил то же место, где мы собирались раньше, – кафе «Сирано» на Холланд-Парк-авеню. Клэр была не в восторге. Я сказал, что буду рад встретиться в любом другом месте. Тогда она вздохнула – мол, годится и «Сирано». Беседа получилась неловкой. Оказалось, что нам не о чем особенно говорить. Было понятно, что Хосам и с ней тоже перестал общаться. И так же очевидно было, что она приняла это и строит жизнь дальше или, по крайней мере, начала обдумывать варианты. Я показал ей в телефоне фотографию Хосама и Мустафы. Клэр рассматривала несколько секунд, увеличила, коснувшись экрана кончиками пальцев.

– Он неплохо выглядит, – сказала она наконец, возвращая мне телефон.

Странно, что она так сказала, потому что Хосам явно был не в лучшей форме. Он устал, и он сражался на страшной войне.

Потом взгляд ее изменился и замер на моем левом плече.

– Я возвращаюсь в Дублин, – сказала она. – Я так решила. Нашла работу. Родители стареют. И я скучаю по своим друзьям.

Я подумал, как бы ее отговорить, но силы покинули меня, когда я понял, что стану делать это исключительно ради себя и в основном потому, что мне будет приятно знать, что рядом остался хоть кто-то, кто помнил меня с тех времен, когда Мустафа и Хосам жили здесь, кто видел меня вместе с ними.

– Я правда думала… – начала она и замолкла, когда слезы навернулись на глаза. – Что это было… А меня бросили. – Помолчав, добавила: – Ни с кем нельзя так поступать.

Я почувствовал себя виноватым – не только за поступок своего друга, но и за свою страну.

– Это место и вправду может поглотить человека.

– Ни с кем нельзя так поступать, – повторила она.

Перед тем как попрощаться, она спросила о моих планах. Вопрос удивил меня.

– Собираешься возвращаться?

– Не знаю, – честно ответил я. – Сомневаюсь.

Она спросила про Ханну, а потом попросила:

– Пожалуйста, давай встретимся еще разок. До моего отъезда еще не меньше трех месяцев.

Я пообещал, что мы обязательно найдем время.

Мы обнялись, и напоследок она сказала:

– Если будут новости от Хосама, – и то, как она произнесла его имя – привычно, душевно, с надеждой, как будто он мог появиться в любой момент, – поразило меня, – прошу, не рассказывай обо мне. Просто попроси беречь себя.

Голос ее дрогнул. Мы обнялись опять, и я услышал, как бормочу:

– Прости меня.