Вскоре после того разговора все начали прятаться. У нас с Малак вдруг обнаружилось множество возможностей побыть наедине – в кухне, или гостиной, или под сенью винограда в саду. Одной из главных тем наших бесед были слова. Я искал в телефоне перевод того, что приходило мне в голову только на английском, а она просила меня преобразовать родное старинное арабское выражение в английское. И вот так каждый очищал для другого слова иного языка, как чистят фрукты, и всякий раз расстояние как будто сокращалось, перелом затягивался. Ее страсть, когда она расспрашивала меня о значении какого-либо слова, ее глаза. Как странно, говорила она, что в английском языке нет слова для «несправедливости», например, что состояние несправедливости в языке является просто противоположностью или отсутствием справедливости. В то время как арабское «тулм», имеющее общий корень с «талам», «темнота», имеет гораздо более глубокий смысл. Я согласился. И, продолжала она, нет слова и для «фу’ад». Словарь дает перевод «сердце». Но «фу’ад» – это не сердце, а промежуточное пространство, соотношение или взаимодействие между сердцем – то есть чувствами и разумом, и, таким образом, имеет отношение не к человеческой анатомии, но скорее к метафизике. Как английский язык может обходиться без такого слова, удивлялась она, непостижимо. Она обнаружила также, что бесполая природа английского языка делает существительные «стерилизованными» – вот такое слово она использовала, – лишая неодушевленные предметы характера. А когда я возразил, сказала:

– Я бы пропала в мире, где луна и солнце не имеют рода.

– Один английский поэт однажды сказал, что споры никого не убеждают, – сказал я. – И, полагаю, по этому поводу не стоит спорить.

Она звонко рассмеялась, и мне так нравится ее смешить. Она ревностно защищала наш язык, в то время как мне было любопытно знакомить слова друг с другом, ставить арабские и английские слова бок о бок, заставлять их встречаться, становиться пробным камнем друг для друга. И слова вправду бывали такими – неотзывчивыми. Потом, посмотрев на меня, она спросила, почему я больше не пишу. Я признался, что очень хороший друг задает мне тот же вопрос, и она захотела узнать все о тебе. Я рассказал, как мы встретились. Она с трудом поверила. Сказала, что наша дружба предопределена, что это была воля Божья и что нужно всегда беречь такие дары. Я рассказал, что одно из моих самых любимых занятий на свете – разговаривать с тобой. И вот тогда она попросила меня остановиться.

– Иначе я могу начать ревновать, – сказала она.

Я, наверное, похож на влюбленного мальчишку. Так и есть. И мужчина внутри меня это знает и знает, что страсть пройдет, и я увижу ее недостатки, и буду считать, что смотрю трезво. Но сегодня я отважен. И никогда еще дух мой не был так силен.

Вчера мы с Валидом посадили дерево в саду. Ни один из нас не сказал этого вслух, но мы оба думали об отце, делая это. Сорок дней с его кончины. Сегодня моя мать и сестры сняли траурное черное. Потом я сидел в тени под виноградом и Маха, жена Валида, подсела ко мне.

– Не понимаю, почему твой брат настаивает, что лопату нужно держать именно так, – проговорила она, не сводя глаз с мужа.

Он держал рукоять под мышкой, так что длинная палка торчала горизонтально, а лезвие, покрытое землей, указывало вперед.

– Рвется в бой, – улыбнулась она. – Валид, – ласково окликнула мужа и побежала к нему помогать очистить лопату от земли.

Мы с Махой сидели в прохладной тени винограда, и слова, которые она произносила, особенно фраза «Рвется в бой», таинственным образом подействовали на меня, изменив «атмосферу» внутри. В моей груди поселились невидимые воздушные массы, которые теперь пришли в движение. Валид вытер руки и подошел ко мне. Вытащил из кармана рубашки две сигареты. Мы закурили, и тогда, изнутри моих терзаний, меня осенила мысль – такая же мимолетная, как блик света, – что быть пойманным в сети чужих планов – это милость. Но было поздно. Я уже поддался тому, что казалось абсолютно неизбежным. Я должен покинуть дом и пойти на фронт. Это слово, «фронт», наполнилось собственным намерением, как будто прежде оно просто стояло на месте смысла, ожидая развертывания. Все слова таковы, подумал я, солдаты в ожидании команды строиться, и цель жизни – оживлять слова, которым нас учили, и люди умирают или кончают с собой, когда слова подводят их. И я хотел тогда сказать брату то, чего не смог, но могу сейчас сказать тебе: что именно моя встреча с Малак, то, что она пробудила во мне, привело к этому решению. Что она рассеяла все мои опасения относительно действия. Оставив лишь эту волю, которая, я знаю, поддержит меня.

Я понимаю, эти слова тебя встревожат. Возможно, ты даже будешь удивлен или разочарован. Может, не одобришь. Но это именно то, что я должен сделать.