В одном из писем Хосам писал: Мама так никогда до конца и не простила мне отъезд. Я часто ловлю ее взгляд, она наблюдает за моими реакциями. Ее служанка больше знает о ней, чем я когда-либо смогу узнать. Эта несчастная женщина была изнасилована, отвергнута своей семьей и нашла убежище здесь, у моей матери. Скорбь мира запечатлена на ее лице. Кажется, что люди не замечают, но на самом деле все видно. И я знаю, что ум матери остер, как клинок. Ей не нравится моя отчужденность. Ее молчание – это молчание гневного возмущения, стоит мне только заикнуться о планах вернуться в Англию. Она считает революцию самым драгоценным моментом своей жизни.

Сегодня все это достигло апогея. Они со служанкой сидели, вынимая косточки из оливок, – спины согнуты, лица опущены, черная плоть плодов окрасила кончики пальцев. Я просто шел мимо, но что-то в этой сцене показалось мне трагичным. Неправильно так думать, знаю. Любовь и жалость – не одно и то же. Порой кажется, что любовь, которую мы испытываем, гораздо легче перенести, если превратить ее в жалость, тогда как это просто убивает ее. Чуть позже мать позвала меня к себе в комнату.

– Садись, – приказала она, продолжая расчесывать перед зеркалом длинные седые волосы. – Никогда больше не смей смотреть на меня так. На это нет никаких причин. Если кто и заслуживает жалости, то уж точно не я и даже не моя несчастная служанка со всеми ее бедами и невзгодами – бедами и невзгодами, для которых она пока не нашла слов. Нет, это вовсе не мы, а ты, живущий за пределами своей страны и живущий так долго, что досадная дистанция, которую ты со своими высокими идеалами называешь объективностью, – между тобой и твоей землей, твоим народом и твоей семьей – растянулась и увеличилась настолько, что ты посмел вот так посмотреть на свою мать.

Я был уличен, чувствовал это и выглядел именно так.

– Ни один человек на свете не должен стремиться объективно воспринимать свою семью, – продолжала она. – Не только из-за абсолютной невозможности этого, но и потому, что само такое стремление разрушает союз между родными. Весь смысл, глупое дитя, в том, чтобы любить слепо, беспричинно. Той любовью, где ненависть и привязанность, недоумение и ясность сплетены так крепко, что образуют неразрывную вервь, канат, на котором можно поднять целый народ. Вот что делали твои предки. А ты – не твои игры с истиной, не твое пренебрежение к Богу и традициям, но именно это, вот что сильнее всего разжигает пламя в моих венах, – ты сидишь как чужак, как зритель, наблюдая, окружив себя пространством, сотворенным этой твоей объективностью, но пространство это есть не что иное, как холодный и пустой школьный двор ночью, печальное и заброшенное место, предназначенное для того, чтобы наблюдать издалека. Ну что же, тогда смотри, как мы поднимаем и несем наше бремя, словно ты хозяин, а мы рабы. Весь смысл этой жизни, мальчик мой, не в том, чтобы быть добрым или мудрым, а в том, чтобы быть человечным, не выставлять нас, всех остальных, на посмешище.

Она посмотрела прямо на меня. Спросила, что я думаю о Малак, и, увидев мое лицо, улыбнулась. Вот она, радость, которую может подарить стареющая мать. Радость видеть ее. Радость видеть ее силу. То, что это возможно, в конце концов. Как бесконечно мы хрупки. И ее улыбка, Халед, после всего, что она сказала, подкосила меня. Заставила сердце мое дрогнуть. Она тоже это увидела и рассмеялась. Мы оба засмеялись.

– Ты – мои глаза, – сказала она. – Как чудесно иметь детей.

– Страшновато, – улыбнулся я.

К моему удивлению, она не стала возражать. Вместо этого сказала:

– Сначала я думала, чтобы быть родителем, надо быть идеалистом. Потом я узнала, что быть родителем означает постоянно сталкиваться со всем, что не идеально в тебе самом.