Я позвонил Хосаму, он не ответил. Позвонил опять, он взял трубку. По голосу я понял, что он не один. Сделал вид, будто не понимает, о чем я, что он не писал письма, отправленного лишь накануне. Он вышел в соседнюю комнату, закрыл за собой дверь.

– Я никому не сказал, – прошептал Хосам в трубку.

– Ты же не всерьез, это же безумие, – возмутился я. – Для начала, ты слишком стар.

– Но Мустафа ведь воюет, не так ли?

– Да, но ты на шесть лет старше.

– Ты прав, – согласился он. – Идиотский план. Просто мелькнула безумная мысль. Это все место виновато. – Он натянуто хохотнул.

– Ни твой возраст, ни характер не годятся для войны.

Пускай он и согласился, но я понимал, что проиграл спор, сказал лишнего, и, придержи я язык, может, и сумел бы его убедить. Несколько следующих ночей, просыпаясь в темноте, я видел его, это слово, висящее над моей головой, «ха-рак-тер», произнесенное, как по ступенькам: «ха-рак-тер». Потом слышал, как он говорит в ответ: «Я знаю».

После этого разговора Хосам замолчал. Я пытался, насколько хватало силы воли, сосредоточиться на работе. Начал вновь получать удовольствие от преподавания. Вернулась вера в литературу. Книги, особенно великие романы, никогда прежде не казались такими полезными для проживания жизни. Любые сомнения на этот счет развеялись.

Ханна, не дождавшись меня, вышла замуж за другого. Англичанина по имени Мэтью. Пригласила меня на свадьбу. Ее отец приветствовал меня очень официально и, кажется, удивился моему появлению. А ее брат Генри пожал мне руку, как будто поздравляя с тем, что я молодец. Мать хлопотала и совсем сбилась с ног, так что, думаю, вообще не заметила моего присутствия. Там обнаружилось несколько старых знакомцев из Биркбека, было приятно повидаться с ними. Когда жених и невеста поцеловались, я почувствовал на себе взгляды некоторых приятелей. С тех пор я почти не виделся с Ханной.

У них с Мэтью родились двое детей, мальчик и девочка, Джек и Лейла, один за другим. Через пару лет после рождения Лейлы они развелись и Мэтью съехал. Первые несколько месяцев были трудными. Ханна злилась, и, кажется, не только на Мэтью. Но вскоре все прошло, и печаль тоже. Она теперь казалась еще более потерянной, чем раньше, как будто в любой момент рисковала сорваться. Жила одна с Джеком и Лейлой в том же доме, который они с Мэтью купили в Кэмдене, медленно приспосабливаясь к новому порядку вещей. Когда разразились события в Ливии, Ханна позвонила со слезами радости в голосе.

В первые дни революции я не заглядывал в Кэмден. Раз в несколько дней мы говорили по телефону. Ханна рассказывала, как у нее дела, а я сообщал последние новости из дома. Постепенно мы опять начали встречаться, двигаясь маленькими шагами. Я все время слышал голос внутри, твердивший: «На этот раз сделай все правильно». Ханна полна была нежных и участливых вопросов о происходящем в Ливии. Она стала старше и еще красивее и обрела усталость человека, который, сдавшись судьбе, был облагорожен ею. И хотя проблемы этой ее новой жизни оставляли совсем мало времени для себя, это тоже, как ни странно, помогало собраться, осознать собственное «я» и его достоинства и признать свои потребности. Она смотрела на меня, исполненная всего этого, и я любил ее за это.

И детей ее я тоже полюбил. Мне нравилось, как она ведет себя с ними и как ей нравится, что я с ними вожусь. Она внимательно следила, чтобы они не увидели нас целующимися или держащимися за руки, чтобы продолжали думать, будто мы всего лишь друзья. Между Джеком, Лейлой и мной существовала магнетическая связь, словно они были моими, но в переводе. Меня эта мысль смущала, потому что они не были моими детьми, и тот факт, что они не мои, был чертовски очевиден и ясен, но все равно у меня невольно возникало чувство, будто они – это те дети, которые могли быть у нас с Ханной. Я убежден, что она дала девочке арабское имя из-за меня. И поскольку все дети, похоже, принадлежат одной вселенной нерукотворной невинности, их существование, их уста, пальцы и кудри, их запах и голоса мучительно сплетали воедино то, что есть, с тем, что могло бы быть.