Я снова на городской площади.

Толпа с тревогой ожидает моего появления. На середине площади воздвигнута трибуна. Там старейшины города оденут меня в мантию и вручат мне царственный жезл...

Одно мое слово — и я, нищий пришелец, делаюсь правителем богатой страны!

Но высшая воля, приведшая меня сюда и руководившая всеми моими поступками, не допустила меня поколебаться. Мысль моя оставалась холодной и равнодушной к соблазну.

И, обратившись к народу, в краткой и доступной речи, я сказал ему, что не хочу исполнить его требования, что требование это противоречит всем тем убеждениям, которые я старался привить ему, противоречит тому высшему началу добра и правды, благодаря которому и я, и они сами, собравшиеся здесь граждане, стали иначе смотреть на жизнь, освободившись от своих прежних понятий, несправедливых и эгоистичных.

Я сказал им, что власть сама по себе — понятие бесчеловечное, злое и нелепое и что там, где есть самоуважение, любовь и равенство — там не может быть власти.

— В таком случае, — возразил народ, — будь нашим верховным судьей. Разбирай наши распри, предписывай нам законы.

— Но распрей не должно быть между вами! — воскликнул я,— раз вы будете уважать и любить друг друга. Не нужны вам и законы, не нужен и суд.

Да и какое право имею я, сам далеко не безгрешный, обыкновенный человек, слепое орудие в руках своего божества, какое право имею я судить подобных мне людей, иногда, может быть, несравненно выше меня стоящих в нравственном отношении?

Граждане молчали.

И когда, подождав немного, я тихо пошел по направлению к своему дому, я заметил на лицах их какое-то грустное недоумение.