Я проснулся рано утром от громкого стука в свою дверь.

Я отворил.

В комнату вошли три хорошо знакомых мне человека, два старика и один еще молодой. Все они занимали очень видные места в городе, пользовались большим уважением народа и явились ко мне в качестве депутатов от граждан.

Старик Александр — небольшого роста, с длинной седой бородой, известный своим умом и красноречием, обратился ко мне с такими словами:

— Привет тебе от города, богом данный нам брат. Посланные нашими согражданами, мы пришли сюда с чистым сердцем и добрыми намерениями, объявить тебе волю народа.

Благодеяния, оказанные тобою нашему городу, неисчислимы. В одну ночь ты сделал нас всех довольными и счастливыми, одним властным словом освободил от вековых заблуждений, духовных и физических недугов, которыми мы болели. Казавшееся прежде немыслимым сделалось легко возможным. Нищеты и голода, так усиленно, хотя и безуспешно, изгоняемых нами из нашего города, для борьбы с которыми организовались десятки благотворительных обществ и которые все-таки возрастали с каждым годом — не стало. Люди сразу поняли, что там, где нужно пожертвовать целым состоянием, не могут помочь ничтожные крохи, отделяемые от этого состояния. Прежде была сыта только некоторая часть наших граждан, теперь — сыты все.

Слава о тебе проникает и в другие соседние города. На тебя приходят смотреть с любопытством и страхом. Многие из пришельцев дивятся тебе и преклоняются пред твоими делами, но многие уносят с собой в сердце зависть, затаенную насмешку и злобу. И, кто знает, хитрые враги могут воспользоваться нашим. приподнятым настроением и настигнут нас врасплох.

Наши сокровища лежат открытые на городской площади. Никто не считает нужным сторожить их.

Соблазн велик...

Положим, народ находится под живым впечатлением твоих сильных речей. Но уверен ли ты, что это впечатление не ослабеет? Уверен ли ты, что тебе удастся постоянно поддерживать в людях тот яркий огонь любви и правды, который тебе удалось в них зажечь? Увлечение может остынуть. То, чему они теперь поклоняются, станет предметом порицания и смеха. Богатые пожалеют об отданных сокровищах и потребуют их возврата, на что не согласятся бедные.

Произойдут волнения.

А страдная пора близка. Кто станет обрабатывать землю?

Каждый гражданин по равному куску?

Но разве люди, привыкшие к комфорту и безделью, в состоянии будут выдержать тяжесть рабочего дня? Разве изнеженные госпожи простоят в поле целый день — в жару, с серпом в руках, не разгибая спины?

Пока они увлечены твоей проповедью, им кажется все возможным, а потом?.. Потом могут возникнуть недовольства, смуты и разные другие бедствия, которые, несдерживаемые властью, примут огромные размеры.

Только одна возможность есть, сохранив теперешнее положение вещей, предотвратить грозящую беду. Ты должен принять в руки верховную власть над городом! Мы пришли — посланные всего нашего народа — просить тебя быть нашим правителем...

Такое предложение явилось для меня полнейшей неожиданностью.

Мне стало больно и грустно. Я увидел, что народ меня совсем не понимал; иначе он никогда не сделал бы мне подобного предложения.

Всякая мысль о власти звучала резким диссонансом в моем учении равенства и братской любви. Власть, а следовательно насилие над личной волей, деспотизм, тирания — эти понятия казались мне чем то диким и страшным. Чудовища, заставившие меня бросить родину, мать, невесту и прийти к чужому народу с проповедью любви! Я думал, что никогда более не услышу ни слова о вас!

И вдруг, народ, который я поднял от спячки, шевельнув в нем лучшие струны души, который, силою убеждения, я заставил прийти к алтарю добра и справедливости, усомнился в силе своего нового бога и предлагает мне же, его послушному апостолу, стать у кормила вековой несправедливости — власти!

Что мог я ответить посланным?

Этот умный Александр с морщинистым лицом и глазами, которые, казалось, видели человека насквозь, глазами, полными недоверия и житейского опыта — вот она язва общества, ложное понятие о жизни, усвоенное по старым шаблонам, вот оно сомнение и неуверенность в мощи человеческого духа.

И я долго молчал.

А когда я высказал посланным свои мысли, составлявшие полную противоположность их мыслям, они, неодобрительно покачавши головами, еще раз спросили меня:

— Значит, ты отказываешься исполнить просьбу народа?

И, получивши мой утвердительный ответ, они попросили меня пойти с ними на площадь и лично передать свой отказ народу.